Николаю Валерьяновичу ТУМАРКИНУ (на снимке) не было и двадцати, когда он попал на работу в закрытый «почтовый ящик» 24. Именно здесь, в обстановке строгой секретности, разрабатывалась и создавалась первая специальная звукозаписывающая техника. И именно на разработанном Николаем Валерьяновичем аппарате «Звезда» был записан голос первого в мире человека, полетевшего в космос. Сегодня Николай Валерьянович разыскивает тот самый легендарный аппарат. «Я созванивался с человеком, который делал копии записей Гагарина. Узнал, что сначала «Звезда» хранилась в Московском институте радиосвязи (МИРС). Затем у королевцев. Там следы аппарата затерялись. А ведь ему место в музее! Да и копии, сделанные в 60-е годы, не соответствуют качеству оригинала. Сегодня, используя современные возможности, есть все шансы сделать более качественную запись».

 

Сверхсрочный заказ

— Николай Валерьянович, как вы в столь юном возрасте оказались на суперсекретной работе в закрытом «почтовом ящике»?

— В 19 лет я окончил Киевский техникум электромеханических приборов. Это был разгар холодной войны. Быстрыми темпами развивалась радиолокационная техника. И главные исследования и разработки проводились на закрытых «почтовых ящиках». А техникум готовил для них специалистов. Обучали нас очень серьезно. К примеру, чтобы получить хорошую отметку, мало было выучить домашнее задание. Следовало предложить новое решение.

Дипломный проект я писал по полупроводникам, хотя в техникуме мы их не проходили. Изучал их по единственным книгам в Киеве: трудам академии Жуковского и НИИ 17. Практику проходил на ПЯ 24. Там же и диплом защищал. Помню, мой рецензент (замдиректора политехникума связи) хотел сначала двойку поставить за то, что я соединил батарею параллельно сетевому выпрямителю. Говорит: «Взрыв будет!» А я развязал ее диодам. И он моментально исправил двойку на пятерку.

Так что неудивительно, что я оказался именно там. Другое дело, что, несмотря на то, что мы были радиолокационщики, в 1957 году на ПЯ организовали отдел магнитной записи. И мы начали производить первые в Советском Союзе черные ящики. Потом стали делать аппаратуру по заказу КГБ. А однажды поступил особенный заказ. Причем — это был не приказ, а просьба изготовить звукозаписывающий аппарат для совещания глав правительств и государств, в котором должны были участвовать Никита Хрущев, президенты США Эйзенхауэр и Франции — де Голль, а также премьер-министр Великобритании Макмиллан. В отделе магнитной записи ВНАИЗ (Всесоюзный научно-исследовательский институт звукозаписи. — Авт.) разработали образец, но конструкторской бригады и производственной базы у них не было. Поэтому изготовить аппарат поручили киевскому заводу «Коммунист». Однако повторить аппарат не удалось. И тогда сверхсрочный заказ перепоручили нам.

Задача предстояла непростая: сделать партию (пять штук) магнитофонов карманной величины для записи конфиденциальных переговоров, чтобы они хорошо записывали (в том числе и телефонные разговоры) и при этом не шумели. Это был 1958 год. К тому времени лично я видел только немецкие минифоны, которые работали плохо. Но аппарат горел. Нам разрешили переделывать схемы, искать какие-угодно решения. И... мы с товарищами сделали три таких аппарата. Два отправили в Москву, а один остался у нас. И когда приезжали высокие гости, мы его очень успешно демонстрировали.

   СПРАВКА «ГОЛОСА УКРАИНЫ»

H1 — советская ракета-носитель. В программе «полета человека на Луну» ей было отведено место носителя для экспедиционного космического корабля Л3. Однако все четыре испытательных запуска Н1 были неуспешными. В 1974 году советская пилотируемая лунная программа была закрыта и, включая носитель Н1, строго засекречена.

Магнитофон для космонавтов

— А когда стали поступать космические заказы?

— На нашем почтовом ящике образовался мощный отдел магнитной записи. С каждым годом становилось все яснее, сколь важно это направление для военной промышленности, правительственных целей, разведки? Естественно, стал вопрос о дальнейшем развитии отдела. К нам приехал Фрол Романович Козлов (тогда член президиума ЦК КПСС. — Авт.). Он посодействовал открытию московского Института полупроводников. И он же предложил на базе нашего отдела сделать институт магнитной записи всесоюзного значения. Это был 1959 год. И уже через два месяца после создания НИИ поступила просьба сделать специальное оборудование для космонавтов: магнитофон, который сможет работать на борту космической ракеты. Именно просьба. Ведь тогда подобного рода задания определялись решением политбюро. Из Москвы приехал доктор наук Юрий Сергеевич Быков и попросил сделать записывающий аппарат с высокой виброустойчивостью, миниатюрного размера, выдерживающий большие линейные перегрузки и сложные газовые среды. По словам Быкова, с этим заданием уже не справились три института. Поэтому нам не приказывали, а предлагали взяться за разработку такого аппарата.

Правда, наше руководство побоялось большой ответственности, поэтому решило проводить работы по договору с МИРСом. Это было общее дело, новое, интересное. И с великим энтузиазмом мы сделали аппарат... за три месяца! Назвали «Звездой».

«Если американцы — завтра, то мы — сегодня»

— И когда он отправился в космос?

— Белка и Стрелка летали уже с нашим аппаратом. Качество связи, правда, было еще не очень хорошее. Но сама система работала отлично: на земле записывалась информация и сбрасывалась на аппарат в космосе. И наоборот. Летал он и с манекеном Иваном Ивановичем. Там качество уже было хорошее.

— Из-за Ивана Ивановича пошли слухи, что до Гагарина в космос летал человек, но погиб?

— Сейчас многое придумывают, чего не было на самом деле. Мол, до Гагарина кто-то летал, потому что радиолюбители слышали голос из космоса. Я анализировал все записи и могу сказать, что первый «живой» голос из космоса принадлежит Юрию Гагарину. Мы ждали этого полета. Помню, как из Москвы приехал Александр Шокин (тогда министр радиоэлектронной промышленности СССР. — Авт.). Его замучили расспросами: когда же полетит человек? Шокин отвечал полушутя: «Если американцы завтра, то мы сегодня». А кто? «Не могу сказать. Кандидатура еще не определена, но есть человек, который выдерживает 15ж ускорения». 15ж — это перегрузка, во столько раз человек становится тяжелее. После 15 он перестает дышать, а соответственно, и разговаривать. К слову, от нас требовали, чтобы аппарат выдерживал 30ж. Мы удивлялись: ведь записывать уже будет некого. Но... на всякий случай.

А о том, что в космос полетел первый человек и это — Юрий Гагарин, мы узнали по радио. Кстати, о полетах, если они проходили гладко, нам не спешили сообщать. А вот если ЧП, то в течение 24 часов группа, которой я руководил, должна была прибыть на место для разбора полетов.

— Помните свои впечатления, когда услышали космос?

— Конечно. Меня вызвали на анализ аппарата в Москву в МИРС. Запись была настолько секретная, что к ней не допускали даже сотрудников института. Я ожидал, что в кабине будет тихо. А оказалось, там очень шумно. На микрофон влияли воздушные потоки, и предстояло отделить шумы от голоса, поставить специальные фильтры, замерять уровни. Еще мы не были готовы к тому, что в невесомости аппарат закрутится быстрее. Пришлось уже на земле корректировать скорость, чтобы темп речи сохранился? На аппарат мы задали автопуск. «Звезда» включалась, когда человек говорил первое слово, а выключалась после 10 секунд молчания. Японцы запатентовали автопуск только год спустя. Но во время первого полета человека разговор не прекращался, и он не понадобился. От нас потребовали рассчитать аппарат на один час. Но не учли, что запись началась, как только Гагарин оказался в кабине: за 20 минут до старта. И летал он 90 минут. Так что полностью записать первый полет не удалось.

— Все мы слышали легендарное «Поехали»! А что еще говорил первый космонавт?

— Разговор был непрерывный, мягкий, без командных тонов. Еще до старта Королев (его называли «двадцатым») говорил: «Если будут перегрузки, ты можешь молчать, а мы будем тебе наговаривать». Сообщил, когда до старта осталась минута. Гагарин попросил: «За секунду меня предупредите». — «Хорошо, мы тебе дадим счет». И воспользовались самолетной системой, дали отсчет: 20, 19, 18» До этого уже были включены ракетные двигатели, продувка» Все эти шумы также были слышны. И наконец — взрыв во время старта, усиленный шум двигателей и знаменитое «Поехали!». Потом Гагарин запел песню «Летите, голуби, летите».

По записи стало понятно, что сначала он не ощущал больших перегрузок. Сообщил: отошла первая ступень, вторая? Вообще его голос был настолько спокойный, флегматичный, что это даже показалось мне странным. Единственный всплеск эмоций, — когда открылся колпак, и Гагарин увидел в иллюминаторе Землю в голубом ореоле. Затем аппарат остановился. Гагарин чуть отмотал назад и снова включил. Но все же на посадочную и самую ответственную ступень магнитофонной проволоки не хватило. А во время посадки связи нет. Поэтому та часть полета описана только по докладу самого Гагарина. Я слышал, что его отчеты сейчас продают в Америке за большие деньги. А недавно прочел, что за рубеж уже продают и спускаемые аппараты. Я даже переживаю, чтобы и нашу «Звезду» не постигла та же участь. И меня волнует даже не то что могут продать, а что кто-то ее будет включать и испортит запись-оригинал. После длительного простоя аппарата надо сделать регламентные работы. Включать его должен только специалист. Запись хранится на проволоке, тоненькой, как человеческий волос. Если она порвется, нарушится целостность записи. Это очень серьезно. Кому, как не мне, разработчику и нашему НИИ это знать. Да и вообще этому аппарату место в музее! Но у меня складывается впечатление, что сегодня записи майора Мельниченко более ценны, чем записи майора Гагарина.

«Малыш» и Луна

— Очевидно, после удачного полета последовали награды?

— Тогда много наград было. Но нас, молодых разработчиков, поощрили только премиями. Главные награды остались в Москве в МИРСе, который был официальным заказчиком работ. Достались ордена и нашим руководителям. А я получил орден уже за «Малыша». Иногда даже шучу, что самые ответственные работы мы делали по просьбе. С «Малышом» такая же история. При Королеве была гонка: кто первый полетит в космос, кто первый высадится на Луну. И лунный полет готовился полным ходом. Но когда сумку космонавта уже упаковали всем оборудованием, оказалось, что туда забыли положить магнитофон. В аварийном порядке нас попросили изощриться и сделать аппарат как можно меньший по габаритам. Ведь в рюкзаке «лунатика» каждые пять граммов веса должны быть математически обоснованы, иначе космонавт упадет и не поднимется под тяжестью рюкзака. Но случилась трагедия: Сергей Королев погиб. И все изменилось. Мы это почувствовали уже, когда пришли согласовывать чертежи «Малыша». Руководителем проектанта тогда был Константин Феоктистов. Мы ожидали, что он встретит «Малыша» с восторгом, а он с таким безразличием подписал чертеж, что я понял: принято решение Н1 на Луну не пускать. Позже к нам приезжал Павел Попович (космонавт, первый украинец, полетевший в космос. — Авт.) и рассказал, что именно его готовили на Луну. И, несмотря на отрицательные результаты, он был готов рискнуть жизнью. Хотя, возможно, если ракета Н1 не была готова, оно и к лучшему, что полет не состоялся.

Кстати, в хозчасти Звездного городка был коровник. Так вот — он был покрыт половиной Н1. Наверное, это самый дорогой коровник в мире.

— Но орден вам все-таки дали?

— Да, потому что «Малыш» все-таки отправился в космос. Аппарат был отличный. Космонавты его оценили и написали письмо в министерство средств связи СССР: мол, сделана аппаратура высокого уровня, с хорошими характеристиками, просим установить ее на все корабли. Я помню, как нас вызвали в министерство. Мы боялись, что нам крупно влетит, ведь «Малыш» разрабатывался по просьбе, а не по распоряжению министра. А министры не любят быть не в курсе. Но письмо космонавтов... понравилось. Тогда мы получили большую премию. И с тех пор нашу аппаратуру стали устанавливать на все корабли. А в дальнейшем и другое поколение аппаратуры. Я организовал в НИИ свою лабораторию, и мы стали делать аппаратуру на «Буран», на станции «Салют», «Мир», на транспортный «Союз»...

Но началась перестройка. Промышленность пришла в упадок, полупроводниковая запись себя исчерпала. Хотя при умелой стратегии у НИИ были все шансы продолжить научные разработки в космической отрасли. Но, откровенно говоря, руководство очень этого боялось. Когда были «отказы» (неудачи) у руководства начиналась истерика. Помню, космонавты переходили с одного отсека в другой и сломали ногой тумблер на «Малыше». Но мы этого не знали, из Москвы звонок — аппарат не работает. Скандал! А оказалось, что космонавты забыли закрыть аппарат защитной крышкой, в чем честно признались и взяли вину на себя.

Но из-за таких неприятностей руководство очень нервничало. И каждый раз после отказов начиналась проверка КГБ. Ведь аппаратура — очень важная. Помните случай, когда из-за разгерметизации корабля погибли Добровольский, Волков и Пацаев? Поскольку на корабле не хватало места, наш аппарат сняли. Поэтому узнать, как прошли последние часы жизни космонавтов, не удалось. А ведь погибли они не сразу. Говорили, что у Добровольского после приземления еще были признаки жизни.

«Малыш».

Вместо эпилога

Недавно Николай Валерьянович увидел на куреневском блошином рынке некогда суперсекретную микрокассету от «Малыша». Когда-то все они были на строгом учете, и за потерю даже одной кассеты грозила тюрьма. Но больше всего возмутило Николая Валерьяновича, что стоила эта кассета — 5 грн.

Они были первопроходцами, но так и не смогли никому передать свой опыт. Каждый год 12 апреля Николай Валерьянович встречается с коллегами, чтобы отметить очень значимый для них праздник. Но в этой компании молодежи нет.

1970 г. В гости в НИИ приехал космонавт Герман Титов (по центру). Возле него слева директор НИИ Виктор Каменев, следующий — Николай Тумаркин.

Фото Андрея НЕСТЕРЕНКО 

и из архива Н. В. Тумаркина