Голос Украины - Великое переселение маленького села

Если даты из биографии совпадают с датами историческими, можно даже спустя 90 лет с документальной точностью восстановить события, которые пришлось пережить человеку. 1918 год: революция, УНР, гражданская война, тиф. Именно им заболела роженица, когда на свет появилась девочка, которую назвали Мария. Раскулачивание — это уже когда «тринадцатый миновал». Голодомор — время ранней юности. Сейчас бы сказали — сложный подростковый возраст. Ныне Марии Брониславовне КЛЕПКО — 90. Но она до сих пор следит за политическими событиями и очень проникается тем, что происходит в государстве. Наверное, причиной тому биография. Она родилась на Житомирщине в польском селе Юзефовка. Именно в польских селах Житомирщины и Хмельнитчины в середине 30-х годов происходило то, что стало генеральной репетицией сталинского «переселения народов». Официально считается, что первые массовые депортации по национальному признаку начались в 1937-1938 годах. И первыми пострадали корейцы с Дальнего Востока. Биография Марии Брониславовны свидетельствует о другом.

Сначала выселяли кулаков

— Наше село было небольшое — 200 дворов. Жили у нас только поляки. По-польски молились, ходили в польскую школу. Мой отец там учительствовал.

А когда началось раскулачивание, то первыми в Сибирь пошли самые богатые. Хотя, как по нынешним временам, не такие уж они и богатые были. Например, наша семья: родителям в наследство досталось 14 гектаров земли. А в семье — девять душ: отец — Бронислав Иосифович Дермановский, мать — Аделя Павловна (в девичестве Райковская), бабушка Юзефа и нас, детей, шестеро. Мы рождались друг за дружкой, друг другу помогали и друг друга няньчили. А матери надо было на всех наготовить. Чтобы одеть — насеять льна, вырастить его, напрясть, наткать и пошить рубашки... Из продуктов ничего не покупалось — значит, надо хозяйство вести, поле обрабатывать. Работали и стар и мал. Я помню только, три года, когда мы еще маленькие были, у нас работала девушка Ядвися. Она маме по хозяйству помогала. А так — все сами. Такие мы были кулаки.

— Когда началась коллективизация?

— В начале 30-х. К нам пришел человек по фамилии Козорез и давай все амбары открывать, переписывать, что у нас есть. Отец этого не стерпел и прогнал его. Так этот Козорез, уходя, приговаривал: «Ты еще меня попомнишь». И вот как-то понаехало к нам!.. А отца как раз дома не было. Он еще издалека услышал, что собаки лают, а во дворе разруха. И уже домой не вернулся. Ушел на Польшу, к моему старшему брату Брониславу (он там учился). Там в 1934 году папа и умер. А Козорез нам так сказал: «Его счастье, что сбежал. Я бы его до Барановки не довез. По дороге расстрелял бы».

...В феврале 1930-го уже пришли за братом Мечиславом (ему было 23 года). Арестовали, заперли в заброшенной хате. Друзья уговаривали его бежать, но куда же он убежит, если документов нет? И завезли брата аж в Алтайский край. Год отсидел в тюрьме, а потом под Иркутском оказался. Писал оттуда: «Если не утону в болоте, то комары или мошкара съедят».

Маму сослали осенью 1930 года. Приехали ночью, забрали ее, сестру, еще одного брата — и всех троих в тот же Иркутск... Тогда забирали даже с детьми малыми. И все эти дети по дороге умерли. Мама рассказывала: «Страшно. Проснешься утром — с одной стороны мертвец, с другой мертвец...»

А нас, троих самых младших, слава Богу, оставили с бабушкой Юзефой. Только житья тоже не давали. Крышу на хате разобрали...

— Зачем?

— А просто так. Их же не печалило, где нам жить. И начали нас разбирать люди. Я ушла к двоюродному брату его детей няньчить. Сестру Амелю взяли люди, у которых своих детей не было. Но потом у них аж двое друг за другом родилось... А самый младший братик Юзик (ему было 6 лет) остался с бабушкой. Они то у одних соседей поживут, то у других. Так и перебивались.

Тем временем брат с сестрой бежали из ссылки. У сестры был жених в селе, в милиции работал. И когда она приехала, они поженились. Но его за это из милиции выгнали. А брату удалось сделать документы, и он перебрался на Донбасс. Там и остался жить. Решила и мама из Сибири бежать. Но ее поймали и посадили в Полонном в тюрьму. Я помню, как через дырку в заборе пролезала и пробиралась к окну с ней поговорить. А потом ее выпустили. Находились какие-то души и среди тех палачей.

Уже когда мама возвратилась, то всех своих детей она пособирала, и стали мы все вместе жить в приймах. Как-то прогоняли свою беду. Огород посадили. Голодовку пережили. У нас в селе вообще в 33-м мало народу умерло, потому что лес рядом. Мы ходили на лесозаготовки. И я, малая, тоже лес рубила. За это можно было в столовой пообедать и давали кусок хлеба. Ничего так не хотелось, как хлеба...

Потом — 1934-й. И снова начали людей выселять. В этот раз на Донбасс. Когда было второе выселение, то с собой уже разрешили брать вещи. Из моей семьи на Донбасс вывезли сестру, которая за милиционера вышла.

А в 36-м вымели уже всех

Совместное решение ЦК КП(б) и Совнаркома Казахстана «О переселенцах с Украины» было принято 16 февраля 1936 года. Планировалось переселить 10 600 семей, расширить в Казахстане площади под сахарную свеклу и начать развитие сахарной промышленности. В постановлении Совнаркома от 28 апреля 1936 года определялись главные казахстанские области, куда собирались переселить депортированных. Планировалось, что к июню люди успеют закончить посевную. Переселяли преимущественно поляков, но случались и немцы. План — перевыполнили. В июне и сентябре 1936 года в Казахстан вывезли 14 048 семей. В первую группу депортированных вошло 35 829 поляков.

— В 36-м году уже не раскулачивали. Людей вывозили за то, что они поляки. За несколько лет до этого закрыли польскую школу. То есть саму школу не закрыли, но в ней уже учили на украинском и русском языках. Даже немецкий изучали, а вот польский — нет. Начали к нам подселять украинцев из Киевской области.

И тут в мае вывешивают объявление, что через месяц все поляки будут выселены в Казахстан. Люди руки опустили. Уже все посеяно, огороды посажены, но никто ничего не полол, не делал. И в июне всех собрали, погрузили в эшелон и отправили в Казахстан в Кокчетавскую область. Высыпали в ковыль-траву. Начали они землянки рыть. Жили, как в концлагере. Комендант никого не отпускал, чтобы люди не могли спасение найти. Они, бедные, ползком добирались до какого-нибудь аула, чтобы выменять вещи на продукты... Дохли, как мухи. Малые дети так все повымерли. Но и там смогли люди обжиться. Потому что это ж не какие-то ворюги или бездельники были. Работать умели. Построили село, назвали его Вишневкой. А в нашей Юзефовке из 150 семей осталось только 30.

— Так кого-то все-таки оставили?

— Украинцев, которые к нам переселились, тех, кто успел с украинцами пережениться, и совсем немощных. Меня не вывезли, потому что я за украинцем была. Но и страшно стало жить... Хаты пустотой зияют. Собаки воют. Ни света, ни Бога.

Эти, которые из Киевской области приехали, быстро поудирали. Остались только те, что подженились. Село стали заселять украинцы из близлежащих сел. Заняли пустые хаты. Начали обживаться. Но в 1939 году село снова закомандовали снести. У нас была хуторская система, так почти все хаты разрушили, сделали новый план села, начертили улицы и по номерам показали, кто где должен жить. И тогда уже переименовали Юзефовку в Осиповку.

— А как поляки с украинцами уживались? Не было недоразумений?

— Да нет. Когда были первые волны выселений, то и украинцев раскулачивали. Свои же и раскулачивали. А когда уже поляков на Казахстан вывозили, то киевскую милицию пригнали.

— Вашу маму тоже в Казахстан вывезли?

— Маму мою не в Казахстан, а в тюрьму отправили. Я уже замужем была, и мы с мужем поехали на его родину. А когда вернулись, то мамы уже не было. Рассказали нам, что ночью приехала за ней милиция и забрала. И отправили маму аж в Томск. Это уже было в 37-ом.

31 июля 1937 года Политбюро поддержало приказ наркома внутренних дел о начале репрессий против «бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников», которые «возвратились после отбывания наказания, сбежали из лагерей или трудпоселений либо уклоняются от раскулачивания, продолжают вести активную антисоветскую деятельность».

— Мама год провела в тюрьме, заболела, попала в лазарет. Туда ей и приговор принесли — статья 58. Пришел следователь и говорит: «Гражданка Дермановская, вы уже осуждены. Пойдете в лагерь, там вам легче будет». А она ему: «Гражданин начальник, вы скажите, в чем я виновата?» А он: «Вы осуждены за шпионско-повстанческую деятельность». — «А что это такое? Объясните, я же неграмотная». — «Пропаганда против советской власти». Ей дали три года и отправили в лагерь в Игарку. Пока ее туда везли, мама ноги обморозила. Даже кожа слезла. Но выжила, бедняжка, как-то. Было ей тогда 53 года. Мама рассказывала, что в лагере ей действительно легче стало. Там были все политические: профессора, врачи, ученые. Друг друга поддерживали. У мамы был хороший голос, в самодеятельности выступала. Кому-то постирает, кому-то подошьет. Но мы этого не знали, потому что она письма почему-то не писала. А может, не доходили. Возвратилась она перед 8 марта 1940 года. И то, горюшко такое, прописывать ее не захотели. Еле-еле аж в Житомире вымолила, чтобы ее на один год прописали. Но еще и год не вышел, как война началась. Так мама со мной и осталась. И еще 11 лет мы с ней прожили.

А пришла война, то забрали мужа — погиб, забрали брата — погиб, забрали зятя — погиб. Будь она проклята, эта война!

— Маму реабилитировали?

— Реабилитировали уже в 90-х. При Хрущеве некоторые наши люди из Казахстана вернулись. Но не все, потому что многие на новом месте пообвыклись, пообжились. Сегодня в селе из тех старых поляков осталась только я.