Я, ребенок войны, хорошо помню те далекие времена на Сумщине.

В 1941 году, в конце лета, через наше село Ярославец Глуховского (теперь Кролевецкого) района по Глухово-Мутинской дороге шли колонны немецкой армии — автомашины, полные солдат, танки, артиллерия, гусеничные самоходки с понтонными мостами, мотоциклисты и даже велосипедисты. Они торопились взять в окружение советские войска, которые отступали из-под Киева. Солдаты радовались. В одной машине в кузове немец играл на губной гармонике, а второй, приплясывая, кричал: «Завтра Москов будем чай пить!».
Настали два года оккупации. Мы, деревенские дети, быстро приспособились к новым условиям жизни. Подбирали боеприпасы — немецкие, венгерские, советские: гранаты, снаряды от танков и т. п. Ощутили на себе бомбардировку советских самолетов села. Тогда на Самаре (часть села, продолжение улицы Горбачевки) от осколка, залетевшего в хату, в семье Каливир погиб младенец в люльке. Немцы ходили по домам и выпрашивали куриные «яйка». Мы научились общаться с немецкими и мадьярскими солдатами. Немецкий офицер-комендант с нами охотно разговаривал на корявом языке. Нас разгоняли и били нагайками мадьяры. Мы столовались с немецкими солдатами — доедали все, что осталось в их котелках, и бегали к пруду их помыть.
Мне с дедом Макаром Андреевичем Грищенко пришлось даже стоять под дулом пистолета немецкого офицера — Бог нас миловал, остались живы. Довелось спасать Толю Терещенко, за которым гнались два немецких солдата, а я показал им, что он побежал в другую сторону. Иногда мы гибли — так, разряжая танковый снаряд, погиб Иван Панченко, а Валентин Мелик остался без глаза.
Оккупация закончилась в 1943 году. В конце лета комендант покинул село — выехал в карете, запряженной четверкой, со стаей гончих собак. Через некоторое время в сопровождении духового оркестра, вошли в Ярославец наши солдаты. Шли пешком, в сапогах и обмотках, в выгоревшей от солнца одежде. Шли квадратами по 40 человек. Некоторые, по двое, несли на плечах противотанковые ружья. Молчали. Наши бабушки и матери стояли у ворот с полными ведрами воды. Некоторые солдаты подходили, пили воду, даже обливались. Я слышал, как один сказал: «Сколько прошел, а такого красивого села, как Ярославец, не видел!».
Тогда немецкие и советские самолеты вели над нами воздушные бои. Как-то я вышел из дедовой хаты и направился к пруду (хата до сих пор стоит возле него). И тут откуда ни возьмись два самолета. Я аж замер, глядя пораженно, как они в воздухе выделывали мертвые петли. Потом на больших скоростях сближались, расстреливая друг друга из пушек. Слышу и сейчас пушечные очереди: ду-ду-ду-ду... Истребители разлетелись невредимыми.
В другой раз со двора моего друга-ровесника Федора Дмитренко увидели, как из-за клонившегося к закату солнца появились два самолета с выпущенными шасси. Они резко пошли на снижение, в пике. От них летели вниз черные точки. Не успели мы сообразить, что это бомбы, как прозвучал громкий взрыв и поднялся черный столб дыма. У соседских хат закричали женщины: «Стягайловка горит!». Так называлась сельская улица. Это «юнкерсы» напали на советскую машину, нагруженную боеприпасами.
Утром следующего дня я ходил на место боя. Это была не Стягайловка, а Глухово-Мутинская дорога на выезде из села, в направлении Погребков (ныне Яровое). Мы увидели воронки от бомб, множество разорванных боеприпасов, разбросанных по выжженной траве. От машины осталась обгорелая искореженная рама, неподалеку, где-то метрах в пятидесяти, лежала кабина. Искал заряды, но мне попалась не гильза, а коричневый человеческий палец. Положил его на место. У дороги, возле канавы, было шесть свежих могил... Я еще нашел небольшой стальной осколок, на нем был высечен орел с распростертыми крыльями, державший в когтях венок со свастикой. Выбросил его (как по нынешним временам, то отличный сувенир). Тогда мы любили что-нибудь собирать. У меня была коллекция — немецкие сигаретные коробочки с красивыми рисунками. Собрал до 15 штук. Показал старшему товарищу Володе по прозвищу Клоков, который сказал, чтобы я их сжег. Потому что придут наши и за такое расстреляют. Жалко было, но сжег.
Мы каждый день ждали приключений, и они у нас были. Снова в вечерних лучах солнца появились «юнкерсы». Снижаясь парой, на большой скорости они приближались к магазину. Кто-то из взрослых подхватил меня и я оказался в магазинном погребе. Закрывая дверь, видел: «юнкерсы» идут низко, стреляя из пушек. Слава Богу, в нас снаряды не попали. А овин деда Порфира Журида от них сгорел.
Другое событие было хорошее: пролетая над Ярославцем, советский самолет сбросил гильзу с вложенным в нее письмом своим родным. В селе говорили, что эту почту прислал с самолета стрелок-радист Иван Алексеевич Журид. После войны он работал учителем украинского языка и литературы.
Необыкновенный резонанс вызвал советский бомбардировщик, который упал в болото в селе Дунаец, в 7 километрах от Ярославца. Как это произошло, мне, 
8-летнему ребенку, не удалось подробно узнать. Знал, что наш самолет был сбит немецким. Подобное произошло и над другим близлежащим селом Калашиновка, когда немецкий самолет подбил нашего истребителя. Летчик приземлился с парашютом и скрылся в Ярославецких лесах, а в селе появились расчески, сделанные умельцами из обшивки самолета.
Потом самолеты перестали летать. А покоя в Ярославце не было, так как село стало большим тыловым госпиталем. Мы, дети, рыскали и там. Недалеко от госпиталя нашли большую яму, где видели окровавленные, в бинтах, человеческие ноги и руки. Рядом находили и небольшие белые сухари, лакомились ими. Я видел их впервые, как и сахар-рафинад, который давал мне советский офицер с перевязанной рукой, приходивший к моему деду Макару. Он и рассказал деду, что когда большая группа наших пехотинцев проходила через Ярославец и дошла до села Мутин, где протекает Сейм, у переправы налетели немецкие самолеты. Солдаты, в большинстве 1926 года рождения (последнего года призыва на войну), не умели быстро зарываться в землю, в панике бегали под бомбами. Кто остался жив, попал в наш госпиталь.
В Ярославце на кладбище есть братская могила, там похоронены солдаты, скончавшиеся в госпитале. После войны на могиле была табличка — до 95 имен. Нынче возле памятника список почему-то меньше — около 20. А ярославцев погибло на фронтах более 300 человек. Мой дед Макар посвятил им икону-памятку. После смерти деда этой иконе не нашлось места в церкви на алтаре, она выставлена у входа. Чем священнику икона не понравилась, не могу понять...
Нынешним летом мне довелось побывать на Глуховщине, в селе Дунаец. У сельской учительницы истории Ольги Картавой спросил о судьбе сбитого над Дунайцем советского бомбардировщика. Она рассказала, что самолет вместе с летчиком лежит в болоте на шестиметровой глубине. В 1943 году туда нырял один мужчина из нашего села, достал планшет, который и ныне хранится в музее школы. По планшету установили фамилию летчика — Борис Борисов. Возможно, он приказал экипажу покинуть горящий самолет, а сам остался, чтобы отвести машину от сельских хат. Из остальных членов экипажа — один с парашютом приземлился, а второй погиб — перегорели стропы парашюта.
При нынешней технике можно было бы давно поднять самолет и похоронить летчика в братскую могилу села Дунаец. Самолет, по моему мнению (я служил в военной авиации), был Пе-2, конструкции Петлякова.
Вот и все. Это было обычное наше детство в оккупированном селе. И по-своему оно прекрасное. Мы не были героями: день прошел, уцелели — и слава Богу. Тогда, кстати, обращались к Богу чаще.
Виталий КОВАЛЕНКО, журналист.