5. По обе стороны «сталинского занавеса»
Итак, мы оставили Ю. Шевелева, когда он 12 января 1950 года прибыл в Швецию и стал преподавателем Люндского университета. Сказать, что Учитель О. Гончара наконец приблизился к осуществлению своей мечты — найти где-то в мире приют и предаться любимому занятию — науке, очевидно, нельзя. И в нейтральной Швеции Юрий Владимирович «втікав від СРСР» — вынужден был жить не под своими фамилиями — Шнейдер или приобретенной Шевелев. Он скрывался под фамилией Ткачук, а публикации подписывал как Шерех.
«Роки активної діяльності в Німеччині були по-своєму щасливі роки. Люди до мене горнулися. Я не горнувся ні до кого, але жив з ними. Я спостерігав, вивчав, багато чого не розумів, але діяв... я вперше був на Заході, хоч і сторозтерзаному, і на волі... У стихійній хвилі розпорошення й мені належало посісти якесь місце, якусь ролю. Кажучи просто — дальше існування в Німеччині видавалося неможливим. Треба було вибирати, куди і як податися. Кандидатом на вибір, кращим від усіх інших, здавалася мені Америка, Сполучені Штати. Найбільше — своєю віддаленістю від Радянського Союзу, зростанням протиставленості йому. Його я просто боявся. Що завгодно, тільки не опинитися там» («Я — мене — мені...», т. 2, стр. 264).
Учитель, несмотря на свои прагматичность и рационализм, все же был и лириком. «16 грудня 1949 року я був на симфонічному концерті в Мюнхені. Грали Дев’яту симфонію Бетховена. Це було зворушливе прощання й добре провістя. Я виходив, піднесений, захоплений, з концерту, і в моїй голові кружляли слова «Farewell, farewell, and іf forever, farewell forever» («Прощай, прощай, и если навсегда, прощай навсегда»).
К сожалению, у нас нет возможности говорить здесь о счастливых, как замечает он сам, немецких годах Ю. Шевелева. Но мы не можем не остановиться на периоде его жизни, отданному МУРу (общественно-культурологическая организация «Мистецький український рух», возникшая в Фюрте, поблизости Нюрнберга, Германия, 1945).
Как это всегда бывает, когда собираются вместе наши художники (либо политики в Украине или за ее пределами), стихийно возникшее объединение (писатели И. Багряный, В. Домонтович (В. Петров), И. Костецкий, Ю. Шевелев и друге) жило «весело»: в атмосфере постоянных дискуссий, противостояний и перманентной борьбы «за булаву». Сейчас об этом не будем.
А в целом, с точки зрения нынешнего дня, МУР был своевременно рожденным явлением, ибо сплотил интеллектуальные силы европейской украинской диаспоры, которая из-за разных причин была вынуждена покинуть Родину. Во-первых, МУР провел три писательских съезда (1945, 1947, 1948) и несколько творческих конференций, во-вторых, было издано несколько сборников, альманах произведений, книги «Малой библиотеки МУРа» и т. п.
Основополагающая программа организа- ции декларировала стремление его участников развивать украинские литературу, культуру и искусство, завоевывать им достойное место в мире («МУР», сборник І. 1946, стр. 3). Но самое главное то, что объединение помогло продолжить или войти в творческую жизнь многим известным авторам, которые составили украинскую зарубежную литературу: прозаикам И. Багряному, В. Домонтовичу, Д. Гуменной, У. Самчуку, поэтам О. Зуевскому, М. Оресту, В. Барке, Ю. Клену 
(О. Бургардту), Б. Кравцевому, Т. Осьмачке, литературоведу И. Костецкому и многим другим (в МУР входили более 60 художников и литераторов).
Ю. Шевелев подробно рассказал о деятельности МУРа в статье «Українська еміграційна література в Європі, 1945—1949»), позднее в исследовании «МУР і я в МУРі. Сторінки зі спогадів. Матеріали до історії української еміграційної літератури» (впервые опубликована в 1987 году. Вошла в книгу «Третя сторожа», Балтимор — Торонто. 1991, стр. 365—402).
Инициированная организация была спасительным «вікном у Европу та світ» (не забываем, что все эмигранты из Украины немецкой властью были пересчитаны и зарегистрированы: каждому присвоили порядковый номер -Ю. Шевелев получил №1509870, а его мать — №1509792 — и взяли отпечатки пальцев).
«Який вираз муки, переляку, розпачу в очах моєї матері, в схудлості її обличчя!» — фіксує своє враження Вчитель у щоденнику («Я — мене — мені...», т. 2, стр. 13).
О МУРе можно рассказывать много, но, кажется, целесообразно дать здесь только одно предложение, которым мать Учителя оценила атмосферу, господствовавшую в художественном объединении и, наверное, и в европейской украинской эмиграции: «Ні, сину. України ви не збудуєте» (раньше мы уже цитировали эти горькие слова).
Из этого периода жизни Ю. Шевелева для нас важно его свидетельство об Ученике — О. Гончаре: «Що діялося в Радянському Союзі та й спеціально в Україні, було нам майже невідоме. Ми нічого не знали про терор Кагановича в Україні... Я написав газетну статтю про «Голубий Дунай» Олеся Гончара і другу, загальнішого характеру, але це було все, що я знав. Життя на Україні я уявляв собі за передвоєнним зразком, як відбудовувалася зруйнована Україна, через які труднощі й напруги, через який терор вона проходила, ми не уявляли собі. Нас оточувала порожнеча, і ми заповнювали її ілюзіями» («Я — мене — мені...», т. 2. стр. 69).
Таким образом, написал статью, будучи ограниченным в информации...
Отзыв на «Голубой Дунай» (вторая книга трилогии «Знаменосцы») датируется 1947-м — годом выхода книги в свет. Напомним читателям несколько принципиальных абзацев из него: «Ми ознайомилися з першими двома книгами роману і мусімо сказати, що на нечувано зубожілому тлі сучасного українського підсовєтського письменства твір молодого прозаїка справді виділяється і своїми позитивними, і своїми негативними сторонами. Правда, тільки на цьому тлі, бо коли розглядати його на фоні сучасного світового письменства, то як позитив можуть бути відзначені кілька психологічно тонко схоплених сценок і епізодів і — більше нічого...
Олесь Гончар — письменник, безумовно, дуже обдарований і спостережливий. Він міг би сказати багато і вміє сказати. В «Голубому Дунаї» є окремі сцени, де автор підноситься до справді глибоких, свіжих і психологічно насичених характеристик (идет перечисление этих сцен и характеристик. — В.А.)... Але характерно: це все сцени «поза ідеологією». Це сцени, коли в людині без гальм діє почуття... Теперішній його (О. Гончара. — В.А.) роман ще раз показує з невблаганною неминучістю, що не можна служити водночас Богові й мамоні, мистецтву і забріханій пропаганді. Що совєтська система систематично губить українських письменників: одних засланням і розстрілом, інших — розтлінням і душевним розкладом, що їх наслідком буває необхідна мертвота їхніх творів. Тільки в окремих сценах можуть ці письменники піднестися до мистецьких чинників; цілості створити вони вже не можуть. Об’єктивна вартість таких творів — по-перше, в цих сценах, по-друге — в тих клаптях правди, які поза бажанням письменника ці твори все-таки відбивають. Саме з цих двох поглядів ми і характеризували тут коротко перший роман Олеся Гончара» (Ю. Шевельов «З історії незакінченої війни». Вид. дім «Києво-Могилянська академія», 2009, стр. 235, 240—242).
Поскольку Учитель посвятил творчеству Ученика еще одну статью «Здобутки і втрати української літератури (з приводу роману 
О. Гончара «Таврія»)», на которую тоже опираются оппоненты автора «Знаменосцев» и «Собора», то есть смысл объединить их общим выводом, в котором сосредоточена основа критического восприятия Ю. Шевелевым прозы О. Гончара. Содержание его в том, что, «виказуючи талант автора, виказують тим більше головну втрату української літератури під СРСР — втрату культури. Це гіркі слова, страшні слова, але вони мусять бути сказані... Шальки терезів вагаються, не сказати, здобутки чи втрати перетягнуть. Остаточно це з’ясується, коли впадуть кордони СРСР і автори й письменники зустрінуться зі справжньою літературою — чужою, неприступною їм тепер, і своєю, забороненою. Сьогодні було б однаково недоречно й шкідливо підносити Гончара як українського письменника,.. як недоречно було б гудити його як комуністичного пропагандиста...» (публикация 1953 года, когда Ю. Шевелев уже был профессором Гарвардского университета в США. Цит. по «З історії незакінченої війни», стр. 251, 254).
Бесспорно, разница между этими двумя публикациями есть: хотя бы в том, что их автор во время написания второй статьи наконец вернул себе свое «я» — окончательно стал Шевелевым. Объединяет их определяющая мысль Учителя: О. Гончар — талантливый прозаик, но в условиях тоталитарного коммунистического режима, где отсутствует свобода творчества и художника как личности, раскрыть всю глубину своего таланта он не может. Антигуманный режим заставлял его быть «колесиком и винтиком» государственной агитационно-пропагандистской машины (собственно, мы уже останавливались на основных требованиях В. Ленина, изложенных им в статье «Партийная организация и партийная литература», 1905). Разумеется, что для приверженцев «левых «-измов» идеи В. Ленина — это Библия. Но ведь новое время требует новых идей, а не гальванизации давно изжитых догм. Тем более что вдохновитель В. Ленина К. Маркс любил слова Р. Декарта «Подвергай все сомнениям»).
Все, о чем мы говорим, великолепно понимал автор «Знаменосцев» и «Собора» (его дневники — яркое тому доказательство). Кстати, О. Гончар хорошо знал об оценке Учителя своих произведений — знал давно, а не в последние годы своей жизни.
Итак!
Если не воспринимать оценку Учителя эмоционально (или предвзято), то она в своей основе профессиональна и доброжелательна. Это первое. Второе: Ю. Шевелев анализировал, в частности, «Голубой Дунай», находясь в информационной изоляции от мира, а тем более Украины. В рецензии на «Таврию» Учитель обнародовал системный взгляд не только на прозу О. Гончара, но и на творческие достижения всей украинской советской литературы: тоталитарный режим противодействует развитию национальных культур народов СССР.
Это основное!
Остальное, как писал французский поэт П. Верлен в стихотворении «Поэтическое искусство», — литература (в нашем случае: все прочее — идеология).
Она присутствует в литературоведческих текстах Учителя (особенно когда он думал о своем Ученике — О. Гончаре), она добавляла мгновенной, сиюминутной окраски в ответе Ученика Учителю (даже в так называемой «Невигаданій новелі життя». «Так называемой» потому, что документально — это отдельный отрывок из дневников О. Гончара).
И последнее резюме в этом сюжете: когда-то в Харькове судьба свела двух высокоодаренных людей — Ю. Шевелева и О. Гончара, которые благожелательно влияли друг на друга; война развела их в разные по идеологии миры; оба достигли вершин в своих жизненных назначениях и стремились к общению, но «добрые» люди сделали все, чтобы этого не произошло...
По нашему убеждению, в этом суть проблемы «Ю. Шевелев — О. Гончар».
А теперь вернемся к нашему рассказу.
Есть основания считать, что несколько публикаций Ю. Шевелева не являются приговором для творческого наследия О. Гончара. Тем более что по каким-то причинам Учитель (Ю. Шевелев) так и не отважился дать обобщенную оценку прозе Ученика 
(О. Гончара). Не будем перечислять здесь всех, удостоенных литературоведческого внимания Учителя, — они разные и по уровню своего творчества, и по месту, которое заняли в истории отечественной литературы. Важнее другое. Сказанное выше заставляет нас назвать и такую закономерную проблему: «А не является ли и для отечественного литературоведения центральным вопрос, почему писатель, который полстолетия был первым в нашей литературе (и формально — более десятилетия возглавлял Союз писателей Украины, и по уровню художественности большинства своих произведений, а особенно по масштабности творческих замыслов, страстности публицистики, бескомпромиссности гражданской позиции) так и не дождался объективной (от А до Я) оценки своих романов и повестей, как и в целом творческого наследия?». До сих пор написанное, при всем уважении к авторам, не отвечает потребностям времени и рождает больше вопросов, нежели дает ответов. Эгоистическое и корыстное признание коммунистической власти, как видим, добра автору «Знаменосцев» и «Собора» не принесло, так как суд народа выше суда царя.
К сожалению, последние слова — скорее, декларация. Ведь и сегодня действует минимизированная схема: «писатель — читатель». А где же литературный критик, литературовед? Попутно заметим, что в тоталитарные времена приведенную схему-диаду обязательно разрушал своим присутствием идеологически подкованный «литкритик» или «литзнаток» — посредники от партии между художниками и правящим режимом.
Кто-то скажет, дескать, Олесь Терентьевич очень болезненно относился к оценке всего, что выходило из-под его пера. Это правда. Но не вся.
Например, Гончар в полемике с  Шевелевым относительно оценки последним романа «Таврия» (1952) эмоционально заметил: «...тавруючи, скажімо, безневинну «Таврію», саме тоді, коли нею зачитувались степові чабани і радувались їй академіки...» (О. Гончар «Катарсис», стр. 135). Разве не понятно, что слова Ученика порождены нервной пылкостью дискуссии?
Историческая тематика, к которой автор «Знаменосцев» и «Собора» обратился в 50-х годах, не стала центральной в его творчестве. Следующий после «Таврии» роман «Перекоп» (1957) сам автор признавал своей неудачей: «...було написано «Перекоп»... Досі за цей твір мене пече сором, як, певне, пік він і Довженка за «Арсенал» («Щоденники», т. 3, стр. 369).
Вакуум, как говорят, долго не продолжается: пустоты быстро заполняются. Тем более когда речь идет об общественном или духовном вакууме. Не случайно выдающийся европейский художник Ф. Гойя один из своих определяющих офортов назвал «Сон разума порождает чудовища» (в нашем случае отсутствие общественно признанной шкалы культурных ценностей развязывает руки невежеству).
В отношения Учителя и Ученика, их полемику бесцеремонно вмешалось околокультурное окружение, которое всегда слоняется рядом с выдающимися людьми. Оно и сыграло свою мефистофелевскую роль злых духов, провоцируя Ученика на резкие ответы Учителю. Не обошлось и без крыловской Моськи — заезжей грабовичско-бердиховской околоукраинской стайки, которая, появляясь на киевских горизонтах, стремится везде вставить свои «пять копеек», дерзко наставляя своих провинциальных апологетов...
Великий земляк Олеся Гончара Николай Гоголь в таких случаях говорил: «Скучно на этом свете, господа!».
В полемике Учителя и Ученика, на наш взгляд, самое существенное то, что и 
Ю. Шевелев, и О. Гончар даже после своей смерти не остаются без внимания Читателя. Уже своим литературным дебютом автор «Знаменосцев» привлек к себе общественный интерес. Публикация в 1946 году новеллы «Модры Камень» («Синий Камень») была встречена поздравлением с успехом литературного «отца» О. Гончара — известного прозаика П. Панча. Центральная партийная газета «Радянська Україна» в своей передовой статье обвинила писателя-фронтовика в измене Отчизне (?!). Вспышка чувств советского солдата к словацкой девушке для большевистской «морали» была преступным поступком.
Надежду и жизненный оптимизм вернули О. Гончару только «Знаменосцы» (1946—1948).
 
(Далее речь пойдет о послевоенном творчестве Ученика — О. Гончара и утверждении Учителя — Ю. Шевелева-ученого на американском континенте).