Изучая родословную Кошицев и Порай-Кошицев, можно изучить историю не только Украины, но Великого Литовского княжества, Речи Посполитой, Российской империи... «Возьмите любую энциклопедию и вы найдете там кого-нибудь из нашего рода, — говорит Георгий Николаевич Порай-Кошиц. — Там и академики, и послы, и священники (в том числе, и канонизированные), и военные, и певцы, и хормейстеры. Есть врачи, педагоги, геологи, художники...» Более пятнадцати лет Георгий Николаевич собирал информацию о своих предках. Результатом труда стала книга (пока не опубликованная), в которую вошли данные о 330 человеках (и это без мужей и жен). Но все-таки большая часть книги посвящена одному из самых главных людей в его жизни: отцу Николаю Владимировичу ПОРАЙ-КОШИЦУ.

— А началось все от злости. Как-то я увидел телепередачу о том, что в 1989 году началась новая волна реабилитации политических репрессированных. Отца уже не было в живых. Он прожил 98 лет, но так и не понял, за что его посадили. Я написал письмо, обратился в СБУ, после чего меня пригласили ознакомиться с делом отца. Мы пошли вместе с сыном. Полковник Дедов (живое олицетворение системы) дал нам тоненькую папочку. Четыре листика: показания отца на Лукьяновке и его прошение из лагерей о пересмотре дела. А еще — само постановление: такой-то реабилитирован 23 марта 1989 года.
— По какой статье проходил ваш отец?
— 54-10. Агитация и контрреволюция. Его обвинили в том, что он «не разгрузился перед советской властью». Мол, из дворянской семьи, офицер царской армии, остались не те взгляды... Когда я дочитал до конца постановление, то увидел внизу приписку: «Ввиду отсутствия родственников вручить постановление не представляется возможным». И тут у меня все поплыло перед глазами. Как же так: постановление от 23 марта 1989 года, а отец умер 19 ноября 1990 года. И перед ним не то что не извинились, даже не потрудились вручить эту бумажку, которую он прождал столько лет. И как не смогли отыскать родственников, если в Киеве проживали пять его детей, внуки, правнуки?! Вот с этого все и началось. Мне стало интересно: сколько же нас Порай-Кошицев и Кошицев?
 

Трупы сплавляли, как лес в Карпатах

— Отец 1893 года рождения. В 1911 году он закончил Киевский кадетский корпус, но по военной стези не пошел. Служил в Проскурове в земстве. Помню, он рассказывал: «Мы зарплату получали золотом и ассигнациями. Но золото не брали. Потому что монеты часто терялись. А ассигнации: берешь в руки — вещь». Когда грянула Первая мировая, его призвали в армию по жеребьевке. Демобилизовался он в 1917 году, когда полк самораспустился. Имел звание штабс-капитана (старший лейтенант), два георгиевских креста: Анны и Владимира. Некоторое время служил в Москве. Потом его перевели в Киев... Когда отца арестовали, он работал директором по политехнизации киевской школы
№ 79. Тогда по всему Советскому Союзу открывались школы с трудовым воспитанием по методу Антона Макаренко. А поскольку в Киеве такая школа была первая, то в ней учились дети местной элиты: Павла Постышева (в то время секретаря ЦК КП(б) Украины), Всеволода Балицкого (председателя ГПУ Украины), оба сына Евгения Патона.
— Когда Николая Владимировича арестовали?
— В 1933 году. Сослали на Дальний Восток, и так он попал на БАМ. Заключенные Бамлага (подразделение ГУЛАГа) строили Байкало-Амурскую магистраль и вторые пути Транссибирской магистрали. Тяжелее всего работалось в Горношории (горные отроги Малого Хингана и хребта Турана): скальный грунт, крутые обрывы... Я побывал в тех краях, в городе Свободном. Туда гнали составы с заключенными. В городе был фильтровочный лагерь. А основной, куда потом попал и отец, располагался в горах. И каждый год состав лагеря обновлялся на две трети. Погибших не хоронили. Складывали голые трупы штабелями. А когда начинался ледоход, их спускали по деревянному желобу в реку Зея (как у нас в Карпатах лес сплавляют). Так поступали и в других лагерях. Заледеневшие трупы сплавляли по рекам. Они попадали в Амур. И после вскрытия Амура трупы сносило в Амурский лиман. Этих «поплавков» было так много, что в лимане на некоторое время останавливалось судоходство, пока трупы не сносило в Охотское море.
 

В мае 1933 года в Бамлаге насчитывалось 31414 заключенных. Но уже 1 января 1934 года — это количество удвоилось: 62130 человек.

Руководил Бамлагом Нафталий Френкель. Родом он из Одессы: коммерсант, вор, был судим. Смертную казнь заменили ссылкой. Это ему в голову пришла «гениальная» мысль: почему заключенные, враги народа отсиживаются на каторге и ничего не делают. Они должны работать на благо Родины. Предложение понравилось. Френкеля помиловали, приняли на работу в ОГПУ. С 1931 по 1933 год он работал в Беломорстрое. А в 1933 году ему поручили возглавить Бамлаг. Френкель ввел на БАМе зачеты: день за два, и день — за три. И учредил значок ударник БАМа. Благодаря этому значку батя остался жив. А в 1937 году, учтя зачеты, его освободили.
Отец вернулся в Киев. Но жить и работать в Киеве он не имел права. Тогда он написал письмо Павлу Постышеву, обождал на улице его сына (своего бывшего ученика) Виктора Павловича и попросил передать отцу письмо с просьбой разрешить проживание в Киеве. Постышев черкнул на письме свою резолюцию. Но когда Постышева арестовали, отца тоже «кышнули». И он перебрался в Полтаву. Почему в Полтаву? Еще когда он учился в Киевском кадетском корпусе, их каждое лето вывозили на летние каникулы под Полтаву. Поэтому те места ему были дороги. Там, в Полтаве, он познакомился с моей мамой. Там родился я. Перед войной отец забрал к себе бабушку. Она была больна раком. Еще в 1923 году отец возил ее в Ленинград. Будущий профессор, академик Александр Евгеньевич Порай-Кошиц помог отцу устроить бабушку в радиологический институт. После лечения бабушка прожила еще 18 лет. Когда после ссылки отец опять повез ее в Ленинград, оказалось, что лечить бабушку поздно. Она умерла, когда немцы уже бомбили Полтаву...
— Отец воевал?
— Его призвали. Колонну призывников погнали в сторону Харькова. Но налетели немецкие бомбардировщики, и из 294 человек в живых осталось только 62. Собрали они по селам инструменты, захоронили погибших и... разошлись. А в Полтаве из начальства уже никого не было. Работала только контора Красного Креста. Туда отец и пошел, чтобы рассказать о случившемся и обозначить место захоронения. А ему вдруг предлагают: «Оставайся уполномоченным Красного Креста в Полтаве». Отец согласился. Красному Кресту удалось не одну сотню военнопленных вытянуть из полтавского и дарницкого концлагерей. (Помню, как после войны к отцу приезжали спасенные им мужики. Благодарили...) И так продолжалось до тех пор, пока Сталин не объявил: у нас военнопленных нет, есть только предатели. После этого помощь Красного Креста нашим военнопленным прекратилась. Если французы и англичане имели возможность получить из дома продукты, белье, лекарства (и благодаря этому многие остались живы), то наши выживали, как могли.
 

Агент «Мельник»

— Да, забыл сказать: когда немцы вошли в Полтаву, они обнаружили в посадке огромные кагаты. Это были свежие захоронения людей, расстрелянных в затылок и залитых формалином. Вывозить «врагов народа» было некогда. Поэтому всех узников полтавской тюрьмы расстреляли. Немцы решили это использовать с пользой для себя. Приказали профессору Севастьянову, который работал в бургомистрате, организовать гражданскую панихиду. Пригласили священников. Местные опознавали своих родных. Слезы, крики, проклятия... А немцы все снимали на пленку. И эта хроника обошла пол-Европы... Естественно, попала и в КГБ. И когда Полтаву освободили, органы отыскали всех, кто участвовал в панихиде, и расстреляли. Всех, кроме Севастьянова, потому что он к тому времени уехал из Полтавы и был уже бургомистром Винницы.
Отец Севастьянова знал. Когда закрыли контору Красного Креста, отца стали допекать начальник карательного отряда, давили из жандармерии. Мол, Николай! Ты же офицер царской армии, был репрессирован... Иди служить Германии. Тогда батя обратился за помощью к Севастьянову. Тот ему посоветовал: «Николай Владимирович, тебе нужно спрятаться и пересидеть. Как только в Россию пойдет помощь от англичан и американцев, немцев остановят. И война покатится в обратную сторону». И он направил отца в Яготин, на мельницу. Батя работал там директором. Днем мололи муку для немцев, а ночью — для партизан. Но все же формально он работал на немцев. И когда наши части подошли близко, отец понял, что с его происхождением, и как врагу народа, да еще побывавшему на оккупированной территории, ничего хорошего ждать не стоит. И он снова обратился к Севастьянову, чтобы оформить документы для выезда в Польшу: на себя, мать, меня и сестру Анну. Севастьянов помог. Но когда отец возвращался обратно, его арестовали в Фастове. Наши части неожиданно прорвали линию фронта, и он оказался на территории, которую контролировали советские войска. Возможно, так и закончилась бы его жизнь. Но спустя месяц его... освободили, вызвали в разведотдел и предложили перейти линию фронта. Цель: добраться до Винницы и уничтожить Севастьянова — последнего свидетеля полтавской трагедии. Нас же оставили в Киеве как заложников.
И отец пошел назад в Винницу. Севастьянова к тому времени там уже не было. Но даже если бы и был, отец этого человека никогда бы не тронул. Он объяснял это так: «Я офицер, а не убийца».
... Отец узнал, что по приказу Гитлера Винницу готовят к полному уничтожению. И речь шла не только о ставке Гитлера «Вервольф», а обо всем городе. На другой стороне Буга на территории радиостанции складировали взрывчатку. Отец прекрасно разговаривал на немецком. Он нашел возможность пробраться к складам. Принес с собой продукты, водку и взрыватель («коробочку» чуть меньше пачки «Казбека»). Взрыватель он втиснул в машину, на которой приехал. И — еле вырвался. Сила взрыва была так велика, что осталась воронка глубиной 6—7 метров и шириной 45—50 метров. Отец успел добежать до Буга. А очнулся уже на другой стороне реки, на деревьях. Его выволокла связная, поджидавшая на берегу... В результате того взрыва отец стал инвалидом первой группы.
Из всех винницких событий отец считал самым главным, что город остался цел и немцы ни одного человека не взяли в заложники и не расстреляли. Немецкая комиссия пришла к выводу, что взрыв произошел из-за неосторожного обращения со взрывчаткой.
Когда отец вернулся в Киев и все рассказал, его слова проверила специальная комиссия. Но поскольку главное задание (уничтожить Севастьянова) он не выполнил, отцу дали орден Отечественной войны, взяли расписку о неразглашении и отправили на все четыре стороны.
Спецсообщение НКГБ УССР о диверсионном акте в г. Виннице 27 апреля 1944 г.
Совершенно секретно
ЦК КП(б) Украины
товарищу Хрущеву Н. С.
20 января с. г. нами через линию фронта, северо-восточнее города Винницы, для проведения специальных мероприятий был направлен в тыл противника «МЕЛЬНИК». Выполняя поставленную задачу, он 23 января с. г. благополучно прибыл в город Винницу. Изыскивая наиболее благоприятные возможности для выполнения задания, «МЕЛЬНИК» устроился поставщиком водки и «спекулянтом» на одной из автоколонн немцев, следовавшей в Винницу с различными минами и боеприпасами. По прибытии в Винницу несколько груженых минами автомашин, на одной из которых следовал «МЕЛЬНИК», разгрузились в большом складе с минами, в районе радиостанции над р. Ю-Буг. Продолжая связь с немцами, «МЕЛЬНИК», с помощью добытых взрывателей, организовал 31 января с. г. между 12-13 часами дня, взрыв вышеуказанного склада. В результате взрыва уничтожено: склад с различными минами, вмещавший более 10 тонн взрывчатых веществ, и грузовая семитонная автомашина с минами, находившаяся около склада... Произведенной нами проверкой после освобождение г. Винницы установлено, что в результате совершения «МЕЛЬНИКОМ» взрыва уничтожены взрывчатые вещества, предназначавшиеся немцами для разрушения г. Винницы, вместе со специальной командой, прибывшей для минирования города...
Народный комиссар государственной безопасности Украины Савченко г. Киев ГА СБУ. — Ф.60. — Дел. № 25778. Т.3. Стр. 10—11.
— Отец вернулся в Киев, но на работу его не брали из-за контузии. Пенсию тоже не давали, потому что собес потребовал предоставить справку из госпиталя, где отец проходил лечение. А немецкие госпитали для наших собесов справки не выдавали. Семья была обречена на голодное вымирание. Но отец был действительно толковым человеком. Он организовал кассу взаимопомощи инвалидов (ведь после войны в Киеве, как и в любом большом городе, было очень много калек). Потом кассу преобразовали в артель: слепые делали щетки, безрукие шли в полотеры, безногие — в сапожники... Александр Евгеньевич Порай-Кошиц передал для артели 15 медицинских весов. Так появился цех весовщиков. Я, кстати, свою трудовую деятельность тоже начинал в этой артели. Мне тогда было 13 лет. Но потом артель решили национализировать, и ввели ее в систему бытового обслуживания. Но отцу все же удалось выхлопотать пенсию. Очень ему в этом помогли Александр Евгеньевич Порай-Кошиц и его бывший ученик Борис Евгеньевич Патон.
Так продолжалось до 1968 года. Когда приоткрыли архивы КГБ, к отцу пришли два корреспондента, чтобы расспросить о событиях в Виннице. Потом была серия публикаций в «Киевской правде», «Винницкой правде», «Вечернем Киеве»... После этого отец получил второй орден Отечественной войны, звание почетного гражданина Винницы и почему-то звание «Почетный чекист» (может, потому что его СМЕРШ направлял).
 

Вместо эпилога

— В 1990 году полковник Дедов сказал, что на моего отца есть еще одно уголовное дело. Тогда я удивился, но через какое-то время решил все же перепроверить информацию и снова обратился в СБУ. В этот раз меня принял полковник Александр Пшенников (звания одинаковые, ведомство одно, а как сильно он отличался от своего предшественника Дедова). В этот раз мне дали оба дела. Оказалось, второе было заведено в 1943 году, в преддверии Винницких событий. Мне разрешили сделать ксерокопии. И когда я уже собрался уходить, полковник Пшенников подарил мне книгу — спецвыпуск об истории органов и их участии в войне. И сказал: «Там вы можете прочитать и о вашем отце». Потом он повел меня в их музей. А там отцу... целый стенд посвящен.