Были ли вы в оккупации? Когда-то от ответа на этот вопрос зависела судьба человека. В 66-ю годовщину начала оккупации Киева фашистскими войсками мы снова попытались задать этот вопрос. Дмитрий Васильевич МАЛАКОВ, заместитель директора по научной работе Музея истории Киева, прожил «Те два года в Киеве при немцах». Кстати, именно так называется его книга. Это были годы из его детства. А война глазами ребенка выглядит иначе.

Чувство голода — самое яркое впечатление от войны

— Начну с того, что 3 июля 1941 года Сталин выступил по радио с речью, основной смысл которой: земля должна гореть под ногами немецких оккупантов. Именно поэтому заминировали Крещатик, Успенский собор, все мосты через Днепр... То есть Киев подготовили к массовому разрушению. Что и произошло. Кстати, Москву тоже заминировали. В позапрошлом году в самом ее центре — в гостинице «Москва» случайно нашли взрывчатку, заложенную еще в годы войны. О ней никто не знал, ведь приказ о заминировании отдавался в устной форме и непосредственному исполнителю...

Итак, киевская земля должна была гореть под ногами оккупантов. Отсюда вывезли пожарные машины, вывели из строя водопровод, электростанции. Но вместе с тем в Киеве оставалось около 400 тысяч жителей: дети, женщины, старики. Наверное, их считали балластом войны.

— У вас остались какие-то воспоминания о первых днях войны?

— Иногда удивляюсь: как ребенок в таком возрасте (а мне в 1941 исполнилось только четыре года) мог что-то запомнить. Но события были настолько неординарными, что запомнилось многое. Мы жили на Круглоуниверситетской. Отец ушел на фронт на второй день войны, и моя семья (мама, старший брат Георгий и я) перебралась к бабушке на Институтскую. Еще там жили мамина сестра-инвалид по зрению и ее дочь. Бабушка умерла в январе 1942 года от голода...

Чувство голода — самое яркое впечатление от войны. Все время ужасно хотелось есть. Только где-то стукнет ложка по тарелке — все бегом туда. Я до сих пор могу не съесть того, что стоит на столе, но то, что мне положили в тарелку, съем до крошки... Дело в том, что у тогдашних горожан не было связи с селом, ведь были киевлянами не в первом поколении. Это уже после войны, когда Киев опустел (из 930 тысяч жителей осталось лишь 180 тысяч), началась иммиграция из сел. Немного легче было жителям предместья, скажем, Куреневки. Она издавна поставляла на киевские базары овощи, зелень... А горожане выживали только благодаря тому, чем удалось разжиться в последние дни перед оккупацией. То есть мародерствовали: грабили склады, магазины, базы. Тащили все, что не успели вывезти из Киева. Один знакомый рассказывал (он в 41-м был подростком), как натолкнулся на табачный киоск. Папиросы из него уже растащили, но там лежали пакеты с махоркой. Так он набрал целую сумку. И благодаря этой сумке семья жила всю войну и даже после освобождения. Это был ходовой товар. Повезло награбившим чулки, носки, спички. Эти товары также пользовались спросом на базаре (магазины были только для немцев). Кстати, немцы тоже спекулировали на базаре. Привозили из Германии и сбывали на Евбазе оптом иголки, нитки, кремни для зажигалок.

— Немцы за мародерство не расстреливали?

— А они в первые дни грабили также. Тащили все, даже подушки из квартир. Пустых квартир было много. Из Киева в эвакуацию выехало 325 тысяч. 200 тысяч ушли на фронт. Город опустел наполовину.

— Вы помните, как взорвали Киев?

— Я запомнил не столько звуковой эффект, сколько зрительный. Когда начались пожары на Крещатике, мы сразу вспомнили, как из здания напротив Октябрьского дворца (там до войны был НКВД, а при оккупации —гестапо) переносили ящики в восьмиэтажный дом — самое высокое сооружение Киева (на его месте сейчас находится гостиница «Украина»). Тогда говорили, что это перепрятывают документы. А когда начались взрывы, сразу поняли, что это за архивы, и стали убегать. Убегали через Банковую и Бессарабку, ведь пол-Крещатика уже горело. И в зрительной памяти осталось, как с первого этажа вдоль фасадов поднимается огонь, а сверху черная туча.

Первой взорвалась комендатура на углу Прорезной и Крещатика. Второй взрыв разрушил гостиницу «Спартак», она стоял напротив комендатуры. И дальше один за другим стали взрываться все отели на Крещатике: «Континенталь», «Грандотель»...

Почему именно гостиницы?

— Потому что немцы располагались именно в гостиницах и в пустых квартирах на Крещатике. Там до войны жила в основном элита. На восток она эвакуировалась первой. Так же, как во время Чернобыльской катастрофы, когда первыми на вокзал помчались черные «волги», так и в 41-м полуторки везли кагэбистов, их семьи, мебель... Поэтому естественно, что немцы заняли центр. Именно на это и рассчитывали минеры.

— Как долго тушили пожар?

— Всю пожарную технику вывезли на левый берег в Бровары. Там она и осталась, частично, потому что пожарные части попали в окружение, частично, потому что закончилось горючее. Немцы приказали им вернуться. Кстати, немцы также тушили пожары. У них была своя техника, качали воду из Днепра, ведь водопровод, как я уже говорил, не работал. По лестнице, где колонна Магдебургского права, к Днепру тянулись шланги. А подпольщики их... резали. Странное было чувство. Киев уничтожали, будто он уже никому не нужен, будто сюда уже никогда не вернется Красная Армия.

Знаете, за что расстреливали киевлян?

— Итак, 19 сентября пришли немцы...

— ... А за ними — походные группы ОУН Мельника. И именно эти походные группы наладили городскую жизнь. Создали городскую управу, которая сделала очень много для киевлян. Многих попавших в окружение удалось освободить, создавались приюты, богадельни для стариков, шесть или семь детских домов. В один из них в начале 1942 года попал и я. Дома было нечего есть, а там раз в день выдавали баланду и два раза — водичку с патокой. Хоть какое-то спасение. Рядом находились железнодорожный узел, депо, вагоноремонтный завод, которые пыталась разбомбить советская авиация. В одну из ночей взрывы были настолько сильными, что в группе вместе с оконными стеклами вылетела и оконная рама. Утром мудрые воспитательницы говорили: «Это, дети, ночью была очень сильная гроза». А мы уже все понимали: «Да, такая гроза, что даже бомбы падали».

Такая была игра. Нас оберегали от политики. Мы рисовали не свастику, а грибочки, солнышко, лисичку... Помню праздник 1 мая 1942 года. Национал-социалистическая немецкая рабочая партия эту дату признавала и праздновала. У них и флаги были такие же красные, только в белом кругу — свастика... Помню праздничное утро в детдоме. Никакой политики. В двери сидит немец, представитель от комиссариата. Мы поем «А уже весна, а уже красна, солнышко сияет...», «Я маленький мальчик, залез на столбик»... На стене висит портрет Гитлера. Советские песни и стихи мы стали учить уже в последние месяцы оккупации, когда знали, что скоро придет Красная Армия. Конечно, это было опасно, но никто не «настучал».

Складывается впечатление, что оккупационная власть довольно толерантно относилась к киевлянам. Да и Киев берегли...

— Они его не калечили, пока были здесь. А когда стали отходить, то жгли и уничтожали по такой же схеме, как в 1941 году. Сожгли красный корпус университета, библиотеку (сейчас парламентскую), грабили дома. Например, со здания, в котором теперь МИД, сняли с окон и дверей всю фурнитуру. Ведь это латунь — цветной металл, необходимый для изготовления патронов. Кстати, с первых дней оккупации киевлян заставляли сдавать самовары и ступки по этой же причине. Но мы были патриотами и свои самовары не отдали (смеется). Тем более знали, что из них сделают патроны против нашего отца.

Но кроме того, что немцы уничтожали дома при отступлении, они два года истребляли киевлян. 29—30 сентября 1941 года расстреляли 33 771 человек, в основном евреев. И расстрелы продолжались в течение двух лет, например, за нарушение комендантского часа. 100 тысяч киевлян вывезли в Германию. Охотились на них, как на зверей. К воротам Сенного базара задним бортом подъезжал грузовик. Немцы окружали базар и шли шеренгами, отбирая по возрасту и внешнему виду. Если нет «арбайтс карты» или она просрочена, бросали в грузовик без разговоров. Откупиться от них было невозможно. Потом — на Артема, 24, во двор. В соседней школе 138 была медицинская проверка.

Молодые люди, чтобы избежать высылки в Германию, наносили себе вред. Шли даже на ампутацию пальцев, пили лекарства. Один знакомый рассказывал, что он принимал пилюли, от которых давление повышалось чуть ли не до 300. Врачи все понимали, но подыгрывали и многих спасли от Германии. И мою двоюродную сестру в том числе. У тети было плохое зрение, но все же она видела. Так врач выдал справку моей сестре, что она ухаживает за слепой матерью-инвалидом. Таким было сопротивление наших врачей, или, как говорили немцы, саботаж.

— А что вы можете сказать о саботаже со стороны подполья?

— Это очень болезненная тема. Что сделали немцы за первый акт саботажа? Схватили на улицах 100 заложников, несмотря на возраст или пол, и расстреляли. За следующий случай — 200, потом — 300, 400... Тогда только подполье одумалось. Знаете, за что погибли 300 киевлян? На майдане Незалежности стояло здание Думы (и площадь называлась Думской). До войны там были обком и горком КП(б) У. Здание не сгорело в сентябре 1941 года. Его подожгли 1 ноября. И уже 2 ноября немцы вывесили объявление: за эту акцию расстреляли 300 заложников. Получается, свое сожгли, еще и свои люди погибли? А 3 ноября взорвали Успенский собор.

— А за Успенский собор сколько расстреляли?

— Никого. Там была очень сложная ситуация. Немцы знали, что он заминирован, но не разминировали.

— Некоторые историки считают, что расстрелы в Бабьем Яру были местью за взорванный Крещатик...

— Не думаю. В Фастове расстреляли евреев еще до Киева. В Каменце-Подольском расстреляли 23 тысячи 600 евреев (из них 16 тысяч венгерских депортированных евреев) еще до Бабьего Яра. Существует массовое захоронение евреев в Харькове. Это была нацистская политика геноцида: уничтожение по этническим признакам. Цыган тоже убивали не потому, что они советские люди, а потому что они ромы.

Ворзельская осень

— Когда в 20-х числах сентября 1943 года Красная Армия была уже в Броварах, немцы стали эвакуировать население. Сначала решили выселить людей с трехкилометровой зоны на запад от Днепра. Там немецкая армия планировала вести оборону Киева. 26—27 сентября немцы сожгли на левом берегу Передмостовую Слободку и Труханов остров, где были поселки. Сожгли все, что могло держать на воде десантников: дома, ворота, двери, заборы... Людей выгнали, были и погибшие... Где-то 1 октября началась эвакуация чуть ли не всего Киева. Я, как уже говорил, был тогда в детском доме. Моя мама Евгения Константиновна Малакова и тетя Вера Константиновна Волохина работали в этом доме воспитательницами. Директором была Екатерина Константиновна Кропивницкая. Он находился на улице Керосинной, 4 (сейчас Шолуденко). На тот момент нас было человек 100 детей дошкольного возраста. В том числе и грудные дети. В этой группе как раз моя мама работала. Откуда грудные дети? Подбрасывали детей. Это были дети, чьи родители погибли, и... от немцев. Суровая правда жизни... Так же, как и еврейские дети (у нас их было несколько человек), они были записаны под выдуманными именами и фамилиями. Одних это спасало от фашистов. Других — от больших проблем в дальнейшей жизни. После войны были и трагедии. Например, парень рыжий, с голубыми глазами, а отец погиб на фронте. Все — «фриц». А как он докажет, если отец погиб...

Поэтому детдома тоже эвакуировались.

— Это похоже на заботу...

— Официально считалось, что нас спасают от боевых действий. На самом деле, они не хотели, чтобы у них в тылу были гавроши и партизаны. Кстати, когда Киев опустел и, казалось, никого не осталось, снова началось мародерство. Но на этот раз грабили не магазины, а соседские квартиры...

Нас загрузили в товарные вагоны, запломбировали дверь. Перед этим накормили пшенной кашей. Ее возили в больших чугунах на вокзальных тележках для багажа и раздавали бесплатно. Это был «прощальный подарок», который нам сделали перед отправкой в... Польшу. Что поезд едет именно туда, мама узнала от немца, простукивавшего колеса вагонов. Но тогда мы еще не слышали ни об Освенциме, ни о Треблинке...

Но доехать успели только до Ворзеля. Ночью налетела советская авиация. Сбросила на парашютах так называемые сабы (авиационные светящиеся бомбы). Они опускаются медленно, а видно так, что можно газету читать. Комендант станции проскакал на белом коне и приказал всем закрыть вагоны и двери. Кто выйдет — расстрел на месте. И началась бомбардировка... К счастью, разбомбили не наш эшелон, а путь впереди. Мы выгрузились и пошли искать приют. Разместились в бывшем довоенном санатории «Украина» (он и сейчас существует). Местная власть разрешила копать картошку. Ее садили для немцев, но все понимали, что им эта картошка уже не нужна. В лесу было полно грибов. И эта ворзельская осень... Картошка с грибами... Знаете, вкуснее я ничего в жизни не ел. После голодовки в оккупации мы выскребали из тарелок все. Тогда говорили, аж до песка (потому что соль была грязная, с песком). А еще нам разрешили брать молоко на молочной. Так в Ворзеле и просидели весь октябрь. Воспитательниц и персонал разместили по домам. Брата зачислили помощником дворника, сестру — помощницей повара.

В Ворзеле стали на постой немцы. Это были вчерашние бауэры. И когда мама спрашивала, почему они не сдаются, те отвечали: «Если я сдамся один, меня допросят и расстреляют. А если буду уговаривать товарищей, — «настучат», СС меня расстреляет, а семью в Германии отправят в концлагерь». А у них система «стукачей» была развита еще лучше, чем в Советском Союзе... Помню, там было пианино, и хозяин играл немцам «Москву майскую», «Из-за острова на стрежень...» Они еще и подпевали: «Вольга-Вольга, мутер-вольга». И вместе с тем они были «зольдатен».

Как-то немец посадил меня на колени. У него мундир был такой жесткий, аж колючий. Он угостил меня боном-боном (конфетой). К чему я это говорю? Через две недели я так же сидел на коленях у красноармейца, который угощал меня тыквенными семечками. И я его спрашивал, где мой отец, чего он не пришел? А тот отвечал: «Еще придет!» Слава Богу, действительно пришел.

— Уже чувствовалось, что фронт близко?

— Из Василькова каждый день поднималась эскадрилья немецких бомбардировщиков. Брат их всегда считал: летели семь троек — всего 21 самолет. Через некоторое время возвращались, и всегда на несколько самолетов меньше. И вот наступил день, когда брат смотрит на самолеты и видит, что они, еще оставаясь в поле зрения, начинают заваливаться на крыло и идут в пике. И уже видно вспышки от разрывов зенитных снарядов.

Детский дом был на опушке. Перед нами —фруктовый сад. Листья к тому времени облетели, все видно. Через дорогу напротив немцы выкопали траншейку, поставили пулемет и приготовились обороняться. А мы же у них за спиной... Вот пришли двое к нам на кухню. Сели, поели нашу кашу и пошли в лес. И след простыл. А другие сидят. А под вечер они собрались и тоже ушли. А мы сидим на полу на втором этаже, слушаем сказки. Воспитательницы, нянечки стоят в дверях, чтобы к окну не подходили, и смотрят. Стемнело. В сумраках в небе вспыхнуло зарево, услышали какие-то новые звуки. Это стреляли «катюши». Немцы их называли «сталинский орган». Почти в полночь стучатся в двери... А в соседнем селе Рубежевка были власовцы. Это такая сволочь, хуже немцев... Видим, на пороге стоит старший лейтенант. Он был ранен и попросил, чтобы его перевязали. А мы не понимаем, кто он. Наши же в 41-м пошли без погон, а этот — в погонах. Старик сзади говорит: «Осторожно, это поручик, власовец». Ну мы делаем вид, будто радуемся. Заходите. А моя мама тихо спрашивает: «Который час?». Здесь у нас было берлинское время. А он так руку закинул картинно и говорит: «22 часа по московскому времени». Вот тогда мы поняли — наши! Начали сразу песню петь, которую под конец оккупации выучили: «Летят самолеты, сидят в них пилоты и с неба на землю глядят, как наши ребята флажки и плакаты несут на октябрьский парад».

Утром проснулись: обозы идут, везут снаряжение. И здесь же пушки стреляют (по Рубежевке). А среди артиллеристов был мальчик-подросток. Тоже в обмундировании. Только удивительно было, что у него из рукавов на веревочке варежки висели. Но — боец. Брат его спрашивает: «Куда это вы стреляете?» — «По фрицам». Мы ничего понять не можем. Кто такие фрицы? Здесь не было такого слова. Оно пришло с фронта. Мы увидели джипы, студебеккеры, тянувшие пушки... Валялись коробки из-под американской тушенки, появились папиросы «Катюша». Так началось вхождение в новую жизнь.

Вместо эпилога

Подарком к 26-й годовщине Октябрьской революции должно было стать освобождение Киева. Во время этой операции погибли 417 тысяч бойцов. Тогда в столице Украины проживали 180 тысяч киевлян.

Снимок из фотоальбома Дмитрия Малакова «Киев 1939-1945».