Известный белорусский и советский писатель Василь Быков, вошедший в литературу произведениями, которые поражают правдой о второй мировой войне, умер через три дня после своего 79-летия — 22 июня 2003 года. Каждый раз этот день напоминает о встрече с ним, которую подарила мне судьба во время журналистской командировки в Германию в конце 2000 года. Когда прочитала заметку в одной из местных газет, что он живет здесь, то это открытие показалось мне невероятным: Быков — в самом «логове» бывших врагов, о которых писал бескомпромиссно и беспощадно?!

Кто хотел слышать — услышал

... На его военных произведениях воспитывалось несколько поколений граждан бывшей сверхдержавы. В их центре — русские, белорусы, украинцы, представители многонациональной страны, называвшейся когда-то СССР, и немцы, которые сошлись на поле боя. О войне Быков знает не из учебников: рождения 1924-го, его призвали в следующем после ее начала году. Пехотинец, артиллерист. Ему повезло: он уцелел. Чтобы потом рассказать нам о кровожадности и жестокости войны. Но и о том, что на ней выживала все-таки всепобеждающая любовь и человечность.

«Журавлиный крик», «Третья ракета», «Альпийская баллада», «Сотников», «Обелиск», «Мертвым не больно» — кто не читал этих повестей, не восхищался высоким духом людей, попавших в пекло войны? Казалось бы, писатель, создавший их, должен был жить среди любви, уважения, восхищения его творчеством. Но система была начеку: после опубликования повести «Мертвым не больно», в которой писатель-фронтовик отобразил то, что видел собственными глазами: безжалостность командиров, беспощадность особых отделов, героизм солдата и недоверие к солдату, в центральных советских газетах рецензенты обвинили его в однобоком освещении войны, в очернении народного подвига. Ну и народ наш организованно «отреагировал»: «Быков — лжец». А кому понравится правда, унижающая народ и в войне, и в мире? Тем более что ту страшную войну в СССР принято было облагораживать мифами, а Быков их разрушал. Впрочем, к 50-летию писателя власти наградили его Государственной премией. За то же, за что уничтожали — чтобы удержать строптивого на своем уровне, выжать из него слова благодарности и тем унизить...

Такая наука не прошла зря. Его военная проза стала философской: Василий Быков открывает внутричеловеческую войну. Любовь, страх, ненависть, долг — эти чувства определяют отношения фронтовиков, партизан, полицаев. На войне он изобразил прежде всего Человека, причины побед и поражений видел не в идеологической сфере, а в Духе человеческом. Быков стал пацифистом, а слава — мировой: его произведения переводились и издавались во многих странах. Партия, чтобы все-таки сохранить «лицо», присвоила Быкову-писателю звание Героя Социалистического Труда, а в 1986 году — Ленинскую премию: выше наград тогда не было...

Некоторые критики говорили тогда, что такое признание — не только за выдающиеся достижения в области литературы, но и за лояльность к власти. Якобы она поощрила его за то, что он не стал белорусским Солженициным, не раскрыл беспричинность коммунистической системы, не расшатывал ее, не закапывал ее так, как закапывал войну. «Коммунизм, писал один из рецензентов, как перманентная война с Человеком в доперестроечных произведениях Василя Быкова не прописан, потому что существовал Быков-цензор, уважавший правила игры». По собственному опыту знаю, что это было едва ли не самой большой бедой для людей творческих, писателей, журналистов — иметь собственного цензора в голове. Но Быков не молчал, он писал. А кто хотел слышать — услышал...

Любил Беларусь больше всего

Писатель воспринял перестройку, как долгожданную возможность изменить статус-кво государства, эгоистический прокоммунистический путь. С Горбачевым Быков связывал надежды получить свободу и для своего народа. Он — один из организаторов и активных участников Белорусского народного фронта, ставшего оппозицией прокоммунистическим силам. Но силы были неравны. «Пена на волне перестройки» — так писали тогда титулованные белорусские историки о деятелях Фронта, прежде всего о Быкове. «Они едят наш хлеб», — упрекали рабкоры и селькоры писателей-оппозиционеров и Быкова тоже. А белорусская оппозиция, к сожалению, забыв, что Быков — в первую очередь писатель, начала втягивать его в свои не всегда достойные междоусобные войны. Он же продолжал писать. Но чем глобальнее, тем жестче становилась к нему власть, в первую очередь ее лидер — президент Лукашенко, выжившие в конце концов писателя из его Беларуси, которую он любил больше всего...

...Разыскать писателя было несложно: в секретариате немецкого Пен-клуба мне любезно предоставили его номер телефона, а сам Василий Владимирович, выслушав цель визита — подготовить интервью для одного из украинских изданий и немецкой «Берлинер цайтунг», сказал: «Приезжайте!»

40 минут электричкой от немецкой столицы — и я в почти курортном Кепенике, где преобладают старинные виллы и современные коттеджи. Среди островерхих елей — небольшой уютный особняк, под самой крышей которого Быков вместе с супругой арендовал квартиру.

Он встретил меня возле калитки. Поднимаясь по красивой деревянной лестнице, вижу на стене большую афишу с его портретом, сообщающей о лекции в Берлинском университете. Быков немного смущенно объясняет: «Хозяйка дома хотела сделать мне приятное...»

Устраиваемся в уютной кухне. Хозяин привычно заваривает крепчайший ароматный кофе и рассказывает о тогдашней Беларуси. Такой, что не хотелось верить, что все эти страшные события происходили совсем близко, в Беларуси, которую я знала и любила и которая всегда была мне близкой и понятной. События казались такими невероятными, что были похожи на кино о диктатуре в какой-то другой, неизвестной и далекой стране, а не в европейской. Но человек, который о них рассказывал, пережил их сам...

История, наполненная парадоксами

Быкову было 75. Он еще не догадывался о страшной болезни, которая уже подкрадывалась к нему и через четыре года забрала его от нас. А пока рассказывал обо всем, что произошло с ним во время и после горбачевской перестройки. И хотя иногда история была трагической, он не казался несчастным. Наоборот — как в молодости сияли васильковые глаза, которые не могли не привлекать внимания к этому высокому, хотя и в годах, но статному мужчине. Он продолжал писать. В надежде, что произведения когда-то будут напечатаны, и прежде всего на родине.

Говорю Быкову, так много писавшему о войне и немцах, которые в его произведениях — обобщенный образ агрессора, что мне очень трудно представить его здешним жителем. Писатель с горечью объясняет: «Любые условия здесь лучше, чем те, что на родине. Самое главное, здесь я нашел покой, нормальные условия для занятий литературой. Здесь, возвращаясь вечером домой, не рискую встретить в темноте пару мордоворотов в камуфляже. Благодарен моим немецким друзьям и коллегам, посодействовавшим, чтобы я имел возможность жить здесь. А что касается агрессора, говорит Быков, то и Германия за послевоенное время стала другой. В политику и экономику пришла новая генерация. Нынешние немцы — это все-таки не те немцы, с которыми приходилось иметь дело на полях кровавой войны. Это другие и очень часто хорошие люди, с ними легко и просто. А главное — нам не о чем спорить и нечего делить. Процессы демократизации в послевоенное время благотворно повлияли на перемены в сознании также и воевавшего поколения. Для меня это было, пожалуй, самым счастливым открытием. А еще — в Германии в переводе вышло 20 моих книг, и меня здесь знают как автора. Да, история наполнена парадоксами, один из которых заключается в том, что в послевоенные годы много моих земляков, людей моего поколения — как бы это сказать деликатнее — стали моими идейными оппонентами, тогда как бывшие враги стали друзьями и единомышленниками...

Никто не хочет каяться

— Но есть такое понятие: «Вина немецкого народа». Как вы к нему относитесь?

— Я много об этом думал и приходил к выводу, что народ, наверное, не следует ни слишком боготворить, ни обвинять. Народ — вообще труднопостижимое понятие. Есть очень циничное определение одного из недавних тиранов Мао Цзедуна: «Народ — это чистый лист папируса, на котором можно начертить любой иероглиф». Эти «иероглифы» в течение всей истории человечества и чертили на папирусах-народах разнообразные «писари», а народам оставалась одна функция — воплощать в дела сумасбродные идеи своих властителей-авантюристов...

— Немецкий Пен-клуб, организовывая так называемые чтения произведений Василия Быкова, приглашал на них фронтовиков, переживших вторую мировую войну. Как они происходили — эти встречи бывших врагов?

— Как-то один из них спросил меня, почему советские партизаны воевали не по правилам и убивали пленных немецких солдат? Пришлось объяснять, что вся минувшая война шла «не по правилам», и эта «неправильность» исходила от идейной порочности обоих режимов, о чем я много писал, когда отмечали 50-летие нашей победы. В надежде, что пришло время глубинного осмысления главных уроков второй мировой войны. Но я ошибся: осмысление ее осталось на прежнем, пропагандистском уровне. Моя концепция строилась на том, что да, немецкий нацизм — огромное зло новейшей истории. Но было и другое зло (возможно, с противоположным знаком), которое не менее успешно занималось общим для них, любимым делом — уничтожением рода человеческого. Даже ныне трудно определить, какое из них преуспело в этом деле больше, если даже тщательно посчитать все их кровавые жертвы — в концлагерях, войнах, революциях, репрессиях, голодоморах, классовой и расовой борьбе.

Общими усилиями человечество победило нацизм, тем самым укрепив большевизм, позволив ему взять в рабство народы Европы, которые и после падения последней коммунистической империи с трудом выбираются из-под ее глыб. Победа над немецким нацизмом была использована победителями не во благо себе, а в ущерб. Иначе чем можно объяснить, что народы побежденных стран в результате собственного поражения сумели построить миролюбивые демократические общества, а народы-победители более чем на полвека погрязли в безысходной деспотии?

Да, конечно, преступления гитлеровцев в отношении мирного населения моей родины достойны всечеловеческого осуждения. Но немецкий народ, кажется, искренне их осознал и неоднократно покаялся. Тем не менее и на Советской Армии, представлявшей СССР, немалая вина за немалые преступления против человечества на занятых ею территориях Германии и других стран. Но за них никто не собирается каяться...

«Жаловаться всегда унизительно...»

Недавно я прочитала несколько ваших произведений, написанных немного в ином жанре, чем до сих пор...

— Раньше я не был сторонником эпической прозы, но здесь, в Германии, попробовал писать притчи. На мой взгляд, этот старинный жанр способен наиболее емко выразить мораль и события нашей действительности. Я пишу о людях, тоталитаризме и тирании, о мутации морали под влиянием деспотической власти, о беззащитности маленького человека, о бесполезности его надежд на правду и справедливость. Думаю, эти темы актуальны нынче, и не только для белорусской истории.

— ...И вы хотите после таких параллелей вернуться в Беларусь?..

— Знаете, у меня всегда были перманентные проблемы с властью, такие полосы — черная, белая. Но раньше я был молодым и себя утешал: переживу! Как пережил Сталина, Хрущева, Брежнева, многих фельдфебелей от культуры СССР и Беларуси. Но нынешних, похоже, не переживу: слишком велика разница в возрасте.

— Ностальгия не мучит?

— Замечательный русский писатель Виктор Некрасов, с которым я дружил в Союзе и изредка встречался за границей после его эмиграции, как-то сказал по поводу ностальгии: «Когда ко мне приходит это чувство, спускаюсь на улицу, иду за соседний угол, покупаю газету «Правда», и ностальгию как рукой снимает». Здесь я тоже имею возможность покупать некоторые белорусские газеты...

...Подготовив интервью, послала его на прочтение Василию Владимировичу. Вскоре получила ответ:

«Уважаемая Валентина, интервью прочитал (...). Кое-что пришлось уточнить, кое-что ужать. Мне не очень хотелось бы выступать в роли жалобщика, так как жаловаться (да еще публично) всегда унизительно. Хотя и вовсе без того в моем положении обойтись невозможно. И еще — заголовок. Тот, который Вы дали, чересчур вызывающ, и я его изменил. Но если у Вас найдется еще вариант — пожалуйста».

Варианты для заголовка я не искала. Оставляю его и сейчас. А, пересмотрев записи нашего разговора с Быковым, который не весь вошел в интервью, пришла к выводу, что он сегодня едва ли не более актуален, чем семь лет назад. И наконец. Василия Быкова поначалу приютила Финляндия, потом Германия, а в последние годы он жил в столице Чехии. Узнав о своей неизлечимой болезни, умирать приехал в Беларусь...

Одна из повестей Василия Быкова называется «Знак беды». Его смерть для белорусов стала воистину знаком беды, как и то, что умер он 22 июня, в день начала войны, которая была главной темой его произведений.

Послесловие

Спросила у юной коллеги, какие именно произведения Василия Быкова запомнились ей больше всего?

— Я ни одного не читала, — сказала она.

— А в университетской программе разве их не было?

— Нет.

Не страшновато, дорогие соотечественники?..