В последние годы каждый бюджетный процесс для многих — раскачивание нервов, ожиданий и тревог. К этим «многим» относится, в частности, коллектив Национальной академии медицинских наук Украины: вплоть до обнародования главного финансового документа государства на 2017 год уверенности в получении хотя бы минимального финансирования, которое дало бы шанс украинской медицинской науке на выживание, в учреждении не было. Хотя, как утверждает президент НАМНУ Виталий Цымбалюк (на снимке), работа была проведена большая, и поддержку предоставляли сразу два парламентских комитета — по вопросам науки и образования и по вопросам здравоохранения. В конце концов, цифра в принятом госбюджете оказалась пусть и не оптимальной, но все-таки более или менее приемлемой.

 

— Насколько определенный объем финансирования может удовлетворить потребности академии, тем более что в ней объединены интересы и науки, и клинической практики? — спрашиваю у руководителя НАМНУ.

— Еще и как объединены, что, собственно, является определяющей особенностью нашей деятельности. Но сначала хотел бы охарактеризовать тенденцию в отношении к медицинской науке, которая сложилась в последние годы. Она, к сожалению, неутешительная. Например, в 2015—2016 годах даже появился вопрос по нефинансированию НАМНУ. И я до сих пор благодарен народным депутатам, которые тогда сохранили академию. В последнем чтении закона о государственном бюджете уже накануне Нового года финансирование все-таки было предусмотрено и НАМНУ получила 1,2 миллиарда гривен. Этого было достаточно на зарплату и клинику, но не хватило 20 процентов на научную работу, что создало большие проблемы. В начале года надо было каждого пятого научного работника сократить. Чтобы сохранить научные кадры, часть их перевели на неполную рабочую неделю, часть — на 0,5 ставки, часть — на 0,25. И таким образом в прошлом году удалось выжить.

Очередная неприятная новость появилась в мае 2016 года — письмо и.о. министра здравоохранения о передаче клинических подразделений наших институтов министерству. Это вызвало шок у многих, а в первую очередь, как вы понимаете, у нас. Потому что разрывать наши научно-исследовательскую и клиническую части ни в коем случае нельзя, наука в медицине делается как раз на клинических базах. Представьте себе, что человека распилили пополам — будет ли он жить?

— Даже интересно, кому в голову пришлая идея разъединения?

— За этим стояли конкретные люди, которых мы знаем и которые делали вид, что они большие друзья академии.

— Но суть же не в дружбе или не дружбе — это вопрос по типу национальной безопасности...

— Видите, вы это понимаете. Институты НАМНУ предоставляют высокоспециализированную, высокотехнологическую медпомощь четвертого уровня. Сложнейшие клинические случаи лечат как раз в академических учреждениях, здесь же осуществляются хирургические вмешательства в наиболее критических ситуациях. И благодаря не только современной клинической базе. Определяющая роль принадлежит кадровому составу НАМНУ. За прошлый год мы пролечили почти 150 тысяч пациентов. Из них около 81 тысячи — это сложнейшие оперативные вмешательства. То есть четвертый-пятый уровни сложности. Этого не могут сделать ни в одной области. В статистике учтена и помощь раненым в зоне АТО, которую получили почти 5000 бойцов, из которых более 2000 прооперированы. Не менее 25 тысяч переселенцев из Донецкой и Луганской областей также пролечились на нашей базе. Все это стало весомым аргументом в защиту академии. А потом в вашей газете был опубликован закон о научной и научно-технической деятельности, который, по сути, также защищал НАМНУ. Там четко написано, что никто не имеет права уничтожить национальную и отраслевые академии. Но закон ведь можно обойти и просто не дать академиям финансирования — они зачахнут сами. В проекте Госбюджета на 2017 год для НАМНУ, например, было предусмотрено всего 316 миллионов гривен при необходимости 4,7 миллиарда. Аргумент — «должны сами зарабатывать средства». Как? Есть статья 49 Конституции, которая запрещает государственным учреждениям делать это за счет пациентов. Есть социально незащищенные слои населения — больные туберкулезом, инфекционные болезни, дети, беременные, раненые в зоне АТО — как мы можем с них требовать оплату за медпомощь. Это должно обеспечивать государство. Оно должно определить, кто должен получить гарантированную медпомощь. Такая практика фактически во всем мире. За границей в большинстве стран есть государственные клиники, где лечатся те, кто не в состоянии платить. Государственный сектор здравоохранения составляет 60—70 процентов. Так должно быть и у нас.

— Что-то наподобие системы Семашко?

— В определенной степени. Во времена СССР, где здравоохранение было построено по такому принципу, не было чего-то суперисключительного, но минимальный уровень медпомощи гражданам был гарантирован. Так вот сегодня не следует снова изобретать велосипед, а важно правильно построить систему, гарантировав общедоступный минимальный пакет медицинских услуг и одновременно позволив зажиточным людям получать за оплату более высокий их уровень. Как ни досадно об этом говорить, но в прошлые годы у нас уничтожили первичное звено — ФАПы, амбулатории, сельские больницы. Делалась ставка на семейных врачей, а где они нынче в селах? И в итоге сельские жители очень страдают, они, по сути, не защищены от болезней. А теперь кое-кто хотел бы оставить без финансирования институты — высшее звено, и что получим? Тело без ног и головы? И тогда наша медицина протянет ноги. Хорошо, что в парламенте есть люди, которые это понимают, — Александр Спиваковський, Ольга Богомолец, Иван Кириленко, Владимир Литвин и многие их коллеги.

— А какой аргумент был у тех, кто выступал за совсем ограниченное финансирование, — война?

— Да. Что средства в первую очередь должны идти на обеспечение армии. Согласен. Но война ведь — это не только танки. Это еще и кровь, увечья, серьезные ранения, контузии. Без медицины здесь не обойтись. Даже в советском государстве в 1943 году поняли, что для спасения по возможности большего количества раненых надо сконцентрировать лучшие медицинские силы в отдельном учреждении. Тогда и была создана и уже в 1944 году начала работать Академия медицинских наук СССР. И сделала она очень много. Советский Союз сумел настолько наладить систему медпомощи, что 72 процента раненых в боях возвращались на фронт. К слову, по историческим данным, более 90 процентов тех, кто штурмовал Берлин, были до этого легкоранеными. Еще Гомер писал: «Сотни воителей стоит один врачеватель искусный». В конце концов, наши аргументы сработали и к «проектной» сумме НАМНУ добавили 870 миллионов гривен, таким образом выйдя на прошлогодний уровень. Однако возникли новые перипетии. Выяснилось, что средства выделены не на клиники, а на медицинские услуги.

— Деньги должны идти за пациентом?

— Инициаторы такого, с разрешения сказать, поворота выходили именно из этого. Но пока нормативная база для внедрения такого принципа не создана. Между тем более 65 процентов украинцев — за гранью бедности. Поэтому, когда был поставлен вопрос о необходимости перехода институтов на самоокупаемость, я возразил. Потому что сначала надо быстро создать нормативную базу. Тем более что определенные наработки уже есть, и на выходе вроде бы закон об автономии медицинских заведений. Так или иначе, и академия очень активно готовится к переходу на работу в условиях недофинансирования. Большинство институтов разработали так называемые клинические протоколы. Это тот документ, по которому надо лечить больных. Мы подсчитали стоимость этого лечения, и четыре мощных института — Амосова, Стражеско, Ромоданова, Шалимова — уже нынче готовы войти в пилот. Но снова возникает проблема: как брать средства, если в уставе написано, что мы предоставляем медпомощь, а не медицинские услуги. То есть и эту коллизию надо нивелировать. Дальше: автономизация даст возможность трансформировать государственные заведения в государственные неприбыльные предприятия (их еще называют казенными), которые якобы могут брать с пациентов средства. Но это же не согласовывается с уже упомянутой статьей 49 Конституции Украины. Но даже несмотря на это богатые люди платить в состоянии, а бедные? Кстати, переход на госпредприятия приведет к тому, что граждане пойдут лечиться в хорошо оснащенные больницы, и те будут жить очень хорошо, вместе с тем некоторые другие обанкротятся. А как быть с медицинскими заведениями, в том числе и научными учреждениями, которые и на хозрасчет нельзя перевести, и ликвидировать также нельзя, — институты туберкулеза, эпидемиологии и инфекционных болезней, что делать с больными детьми и беременными? Но мой взгляд, на проблему мы должны смотреть шире, глобальнее: должны сохраниться не отдельные заведения, а должны выжить система и государство. Особенно в период, когда реального медицинского страхования еще нет. К таким реформам общество не готово. Чтобы их провести, нужны совместные действия профильного парламентского комитета, Минздрава и НАМНУ. Именно так решаются вопросы в образовании. В сфере здравоохранения, к сожалению, еще такого единства нет. А без нее, уверен, успеха не достичь. Сделать надо много и быстро. Прежде всего для восстановления первичного звена медицины.

— Однако же и без высшего уровня медицина не является полноценной. Особенно учитывая ситуацию с сердечно-сосудистыми, онкологическими, ортопедическими, инфекционными заболеваниями. Возможно ли поддерживать этот уровень при минимальном финансировании?

— Учитывая сложную ситуацию с финансами, мы запланировали вынужденные серьезные сокращения в институтах. Не исключено, что некоторые учреждения придется сократить, некоторые объединить, чтобы не допускать дублирования. Намерены также создавать единые для академии диагностические центры, концентрируя в них существующее в разных институтах оборудование. То же и с лабораториями для дорогих исследований — гормональных, иммунологических и т. п. Необходимо создать одну центральную для всей академии, а при институтах оставить лишь ургентные. Чтобы не терять фундаментальные исследования, часть имеющихся вивариев объединим в одну мощную клинику для животных, где могли бы осуществлять научные работы все институты. На особом счету и военная тематика. Это оказание помощи, лечение последствий, реабилитация, и не только физическая, но и психологическая. Это масса проблем. Когда мы вступили в настоящую войну, опыта у Украины не было никакого. И сегодня академия работает над тем, чтобы формировать его по каждому медицинскому направлению.

Но главную ставку в условиях дефицита средств делаем на приоритеты. И вы правильно акцентировали на опаснейших патологиях, эффективно противостоять которым без науки невозможно. Как свидетельствует статистика, причина 67 процентов всех летальных случаев в нашей стране — сердечно-сосудистые заболевания. Ежечасно 18 украинцев диагностируются со злокачественными опухолями. А возьмем травматизм: каждые два часа гибнет человек. Большинство — это молодые, трудоспособные граждане. Академия много делает для улучшения ситуации и готова не только обогащать отечественную практическую медицину новейшими методами и технологиями лечения, но и стать действенным клиническим центром здравоохранения в решении конкретных задач. Одно из важных возможных направлений такой работы — участие в программе «Инфаркт — стоп!» в Киеве. В городе расположено четыре мощных кардиоцентра — академические институты Амосова и Стражеско, Минздравовский Институт сердца и детский кардиоцентр. Мы предложили, чтобы два упомянутых академических заведения вошли в пилот программы и работали по схеме «7 х 24». То есть по графику понедельно круглые сутки принимали и оказывали помощь больным, доставленным «скорой». Но где брать стенты, без которых здесь не обойтись? Между тем этим пилотом можно было бы
продемонстрировать, как уменьшить летальность при инфарктах до европейского показателя в 4 процента. Наши институты готовы все это делать, и мы быстро все наладили бы. Отработав проект в Киеве, можно было бы перенести приобретенный опыт в областные центры. Это важно еще и потому, что инфаркт нынче — это проблема не только пожилых людей, но и помоложе, 50-летних.

— Владимир Гройсман сказал, что наша медицина «тяжело больна»... И не всегда тяжелобольного можно вылечить...

— Беда в том, что все реформирование сводится, к сожалению, к урезыванию средств. Как в науке или медицине добиться результатов, если не за что? В свое время наш авторитетный ученый академик Владимир Фролькис очень метко сказал: «Кастрация никогда не была эффективным методом лечения импотенции».

— Так вот мы снова возвращаемся к общественной роли медицины, в том числе медицинской науки как важной составляющей национальной безопасности.

— Исходя из этого обстоятельства, реформа здравоохранения должна быть взвешенной, глубоко продуманной и системной. Ни в коем случае нельзя отдавать предпочтение частному сектору медицины. Следует понимать, что это уже бизнес, для которого интересы людей, их проблемы, мягко говоря, далеко не на первом месте. В центре всей работы должна быть забота об общественном здоровье: надо разворачивать профилактику, обеспечивать раннее обследование и, соответственно, своевременное выявление патологии, особенно опухолей, с тем, чтобы прооперировать и дать возможность человеку дальше жить. Предшествовать изменениям должны законы и, конечно же, четкое их соблюдение, чем и сильны развитые государства.

Разговор вел Виктор КОЛОМАК.

Киев.