Выдающийся украинский ученый, один из основателей отечественной демографии, профессор Арсен Хоменко в конце 1932 года опубликовал статью «Людность УССР в перспективном исчислении», в которой на основе своего анализа движения населения с 1927 года подсчитал число жителей республики на будущую пятилетку. Опираясь на базовое количество населения по состоянию на 1 января 1932 года — 32.241 тысяча человек (очевидно, без спецконтингентов, так как правительственная цифра на эту дату несколько выше — 32.600 тысяч) и применяя соответствующий коэффициент прироста, этот исследователь спрогнозировал, что на 1 января 1937 года в УССР должно быть 35.617 тысяч человек.

Разумеется, что такой опытный специалист, как А. Хоменко, учитывал тенденции миграционных потоков за прошлые годы, изменения в рождаемости и смертности, происходившие с усилением урбанизационных процессов, окончанием раскулачивания и т. п. Но 9 января 1937 года проходит Всесоюзная перепись населения, которая зафиксировала в УССР по официальным данным только 28,2 миллиона человек (без спецконтингентов, которые в 1937 году были установлены в количестве 165 тысяч). То есть, в УССР населения стало меньше, чем было в 1926 году. Будто бы и совсем не рождались, а только вымирали или выехали за пределы республики почти 7,5 миллиона человек.

Об этих подсчетах А. Хоменко наши современные демографы почему-то не вспоминают, когда представляют свой анализ хода Голодомора 1932—1933 гг., заявляя о цифре прямых потерь УССР в 1932—1933 гг. в количестве 3,9 миллиона человек, о чем свидетельствует публикация Александра Гладуна и Омеляна Рудницкого («Голос Украины» от 26 ноября 2016 года).

Мог ли ошибиться в своих расчетах такой известный ученый, как А. Хоменко, или его нынешние коллеги просто не принимают во внимание предлагаемую им методику расчетов?

На основе анализа документов можем утверждать: уже и теперь есть возможность получить очень близкие к реальным оценки потерь от Голодомора в 1932—1933 гг., которые до сих пор документально не установлены. Скажем, если к известной нам официальной цифре количества населения УССР в 32.600,7 тысячи по состоянию на 1 января 1932 года добавляем 3.482,4 тысячи родившихся за 1932—1936 гг. и отнимаем 1.194,3 тысячи умерших в 1934—1936 гг., то получаем 34.888,8 тысячи человек, которые должны были бы быть в УССР по состоянию на 1 января 1934 года.

Дальше: от официальной цифры Всесоюзной переписи 1937 года в 28.387,6 тысячи отнимаем выведенную на основе порайонных результатов разницу вышеупомянутой переписи, которая на 532 тысячи меньше, чем поданная в Москву. Итак, по состоянию на 1 января 1937 года получаем только 27.855,6 тысячи жителей, что в итоге свидетельствует об уменьшении людности УССР за 1932—1933 гг. на 7.033,2 тысячи человек. Естественные потери за эти два года, если бы они не были голодными, составили бы, по крайней мере, 1.047,8 тысячи умерших, как в 1930 и 1931 гг. (соответственно 514,7 тысячи и 533,1 тысячи).

Но почему мы настаиваем на количестве потерь от Голодомора 1932—1933 гг., по меньшей мере, в 7 миллионов человек? Потому что новые документы из бывших спецхранилищ дают основания сомневаться в достоверности расчетов потерь, выполненных благодаря разработанным нашими демографами разным формулам, не учитывающих всех обстоятельств этой трагедии. Скажем, того, что в докладной начальника Управления народнохозяйственного учета УССР Рябичко на имя председателя Совета народных комиссаров УССР Коротченко от 2 февраля 1939 года речь идет о том, что «всего по переписи 1939 года мы имеем 29,4 млн. человек», то есть этот показатель сфальсифицирован по УССР на полтора миллиона человек — до 30,9 миллиона.

Кроме того, не работая системно с первичными документами украинских архивов, они не только не могут комплексно оценить все миграционные потоки, происходившие именно в 1932—1933 гг., но и не охватывают всех их направлений, что не дает возможности получить реальные результаты научных поисков.

Во-первых, почему-то не анализируется такой специфический миграционный поток в 1932—1933 гг., когда тысячи голодных украинских крестьян, пытавшихся через полесские болота, Збруч и Днестр добраться до Польши и Румынии, были расстреляны советскими пограничниками или не доплыли до спасительного берега, где надеялись получить столь желанный хлеб.

Например, Осип Илькив из села Витковцы Каменец-Подольского района теперешней Хмельницкой области, «забрав всю свою семью, двое детей, жену и ее мать, под прикрытием ночных вьюг и морозов идет на запад. Днем, вероятно, приходилось сидеть где-то в засыпанных снегом чащах, далеко от глаз НКВД, пограничников и их собак. И так, в такую темную зимнюю и вьюжную ночь, когда даже «стражи» границ «красного рая» и их собаки не решались выйти за теплые пороги, Осип Илькив и его перемерзшая и изнеможенная голодом и трудностями последних дней семья, из последних сил, добирается до Збруча, пересекает советско-польскую границу и попадает в село Мозолевка, что на Подгаетчине, на Галицком Подолье... Вследствие холода, усталости, физических и ментальных потрясений умирает жена Осипа Илькова...».

Не Голодомор ли стал причиной этой потери для нашей нации? А разве не он виновник того, что 24 июня 1933 года «из села Бронницы хотел перейти в Румынию один немолодой уже мужчина. Его увидел советский пограничник и начал стрелять. Но беглец был далеко от пограничника и последний не мог в него попасть. Тем временем беглец зашел в воду по пах. Плавать он, по-видимому, не умел, потому что вода начала его вращать. Тогда он начал махать руками, прося с румынского берега спасения... Увидев это, один из большевистских блюстителей подбежал почти к берегу и с расстояния в 100—150 шагов выстрелом с колена попал беглецу прямо в голову. Только фуражка поплыла по воде, а сам он ушел на дно».

Тогда же о расстрелах голодных беглецов из УССР писали и во львовской «Свободе» под заголовком «Дністер багриться кров’ю»: «Румунські часописи щораз приносять відомости про звірства комуністів над Дністром. Більшовицька погранична сторожа стріляє до людей, які тікають на другий бік Дністра, як до зайців. Такі сцени бувають не раз у білий день і румунське населення має змогу дивитись на звірства більшовиків. Таке було недавно напроти Василівців: група з трьох утікачів намагалася переплисти на румунський бік. Більшовики відкрили вогонь з кулеметів. Один ранений втікач втопився, другий вернувся до більшовицького берега, де його тут же добили, а третій дістався на другий беріг, але такий поранений, що не можна було з ним говорити. Все це діялось на очах людей в год. 4-й по полудні».

Подобное происходит и на Полесье. В мемуарах Тараса Бульбы-Боровца «Армия без государства» есть такое свидетельство: «Между беглецами и пограничными войсками ГПУ ведется настоящая война. Целыми ночами строчат пулеметы и сияют ракеты и прожектора, словно на фронте. Такого зрелища еще эта граница не видела.

Возле польских пограничных учреждений тучи народа. Кто же это такой? Это уже ни буржуи, ни кулаки, ни инженеры, ни кооператоры, ни профессора, ни агрономы. Это обычные рабочие и крестьяне спасают свою жизнь. Бегут под градом пулеметных пуль, словно на фронтовой линии. Бегут вслепую через непроходимые топи и леса, чтобы только где-нибудь попасть за границы СССР. Несут на плечах раненых и обессиленных детей, тянут искалеченных, ободранных до наготы женщин. Создают на пограничье невыразимый ужас.

...Они рассказывали тем, кто интересовался, что в СССР проводится насильственная коллективизация, у людей отбирают скот, землю и инвентарь — все то, что им дала революция, что миллионы голодают и умирают, как мухи, по всей Украине, что бедных жертв некому и хоронить, что люди едят листья, траву, котов, собак и не обходится и без людоедства».

Исследователь голодомора Иван Чигирин приводит данные, что за 1932 год пограничники ГПУ расстреляли 5.450 человек. Сколько обессиленных от недоедания беглецов поглотили волны Днестра или Збруча — неизвестно. Как не знаем и обо всех тех, кто умер от простудных болезней после перехода границы в ледяной воде. Что касается потерь 1933 года на западной границе — до сих пор вообще ни одного обобщения. Те же, которым повезло перебраться на Запад, уже не вернутся до января 1937 года, чтобы зафиксироваться в переписи. То есть, они не стали тогда горожанами и не пошли в Россию, чтобы там выжить, они — потери для УССР из-за Голодомора.

Во-вторых, никто не считал украинских крестьян, умерших от голода на территории России или Беларуси, куда пришли еще до принятия постановления ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР от 22 января 1933 года, запрещающего им выезд в эти регионы за продовольствием. Например, письмо секретаря Кантемировского райкома ВКП(б) Журилова секретарю обкома Центрально-Черноземной области Варейкису от 1 апреля 1932 года подтверждает, что в Кантемировке «только за последние дни похоронены 12 человек пришедших за хлебом из украинских соседних районов».

Знаем лишь о том, что перед органами ГПУ стояла задача арестовывать «крестьян Украины и Северного Кавказа, пробравшихся на север», а после того, когда среди них будут отобраны «контрреволюционные элементы, возвращать других в места их проживания». По состоянию уже на 14 февраля 1933 года были задержаны 31.783 человека, из которых 28.351 возвращены в места их проживания, а 3.434 привлечены к ответственности, 579 отобраны для отправки в Казахскую АССР. Сколько вот таким образом было возвращено в голодающую Украину ее сыновей и дочерей весной и летом 1933 года, которые, понятное дело, были обречены здесь на голодную смерть, — никто еще не подсчитал.

В-третьих, за четверть века не исследовано фактически ни одно массовое погребение неизвестных ходоков за хлебом, трупы которых сбрасывали в общие ямы без надлежащей регистрации возле железнодорожных станций. Поэтому в близлежащих к тому же, скажем, Миргороду селах родственники пропавших без вести думают, что те потерялись где-то в поисках продуктов, а на самом деле они лежат недалеко от родных домов в сырой земле, так как власть не пустила их за хлебом в Россию или Беларусь.

Скажем, 16 мая 1932 года, то есть еще за 8 месяцев до подписания вышеназванного запрета Кремля от 22 января 1933 года, группа таких искателей хлеба из Глобинского, Семеновского, Потоцкого, Кременчугского, Александрийского районов «от имени пятитысячной массы не скота, а еще полуживых людей, рвущих себя из крепких когтей искусственного голода», обращалась к Сталину и ЦК КП(б) У: «...мы полуголодные валяемся по станциям, как никому не нужный хлам, при посадке в вагоны нам безнаказанно проводники вагонов разбивают руками носы и дверями вагонов пересекают пальцы на перегоне Ромны — Бахмач.

Оборванные от недоедания, высохшие и почерневшие от ветров и солнца люди с котомками подходят к вагонам, предъявляют билеты, а молодой проводник — девушка со значком КИМ» — кричит: «куда прешь, иди дальше». Идут в задние вагоны, там спешит посадиться фельдсвязист ГПУ, как сговорившись, повторяет фразу проводника, только изменив тон: «куда прешься, поедешь сборным».

В таких случаях люди пытались еще бежать за поездом, стараясь вскочить на подножку вагона на ходу, но их грубо сталкивали вниз, они падали и уже больше не вставали, оставаясь лежать вдоль железнодорожных насыпей. Возле станции Булацеловка, например, с декабря 1932 по май 1933 таких оказалось до десяти тысяч.

А разве раскопана та огромная братская могила возле Днепрогэса в Запорожье, куда сходились голодные из окраин в надежде на паек строителя, но их, совсем обессиленных, никто не взял на работу, и они умерли безымянными...

В-четвертых, не исследован вопрос о возвращении в 1932—1936 гг. раскулаченных в Украину. Многим женам кулаков и их детям удавалось вернуться благодаря расторжению брачных отношений с главой семьи. По этому поводу сохранились соответствующие постановления президиумов горрайисполкомов, однако они никем не анализировались. Все ли подобные возвращенцы сумели выжить в голодном украинском селе, где они уже не могли даже поселиться в своем доме?

В-пятых, все члены кулаческих семей отзывались из Красной армии как ненадежный социальный элемент. Так, 27 января 1932 года президиум Попаснянского райисполкома принял решение о возвращении из советской армии Ивана и Сергея Лебедя из Сколеватского сельсовета, Даниила Белько — из Берестовского, Василия Орленко — Васильевского как сыновей раскулаченных.

Такие же постановления 28 января 1932 года принимает президиум Ульяновского райисполкома в отношении уроженца села Гринцево Гриценко Петра Павловича, 5 февраля 1932 года Решетиловского — «чуждых элементов Назаренко Андрея Петровича и Лютого Луки Антоновича».

2 декабря 1932 года Коропского — Приходько А. А. Если им повезло попасть в украинские города, то они, пополнив ряды рабочих, могли спастись — в родных селах их ждала, как правило, судьба земляков во время Голодомора.

В-шестых, не подсчитано возвращение тех крестьян, которых Москва согласилась освободить согласно записке заместителя председателя СНК СССР В. Чубаря от 20 сентября 1936 года в политбюро ЦК ВКП(б) «О порядке освобождения из трудпоселков лиц, ранее осужденных за разные преступления на срок от 3 до 5 лет и отбывших наказание». То есть тех, кто был осужден по закону «о 5 колосках». 31 марта 1933 года нарком юстиции и генеральный прокурор УССР В. Поляков рапортовал генеральному секретарю ЦК КП(б) У С. Косиору, что за период с 27 ноября 1932 года на север вывезли 86.884 правонарушителей из числа крестьян, которым инкриминировались преступления за «посягательства на социалистическую собственность» или злостное невыполнение хлебозаготовок. Сколько из них вернулись до января 1937 года в УССР, а сколько их там умерло от голода, простудных болезней и непосильного труда? Известно, что в 1932 году умерло из числа «кулаческой ссылки» 87,7 тысячи человек, а в 1933 — 151,6 тысячи. Какое количество из них украинское — никто еще не подсчитал.

В-седьмых, очевидно, к потерям от Голодомора следует относить и тех, кому был вынесен смертный приговор согласно закону от 7 августа 1932 года. За вторую половину августа расстрел применен к 27 осужденным, за сентябрь — к 193, за октябрь — к 121, за ноябрь — 159. А за время от 26 ноября до 7 декабря 1932 года к расстрелу приговорены 137 человек.

Подобное продолжалось и в 1933 году. За январь 1933 года в Харьковской области приговорили к расстрелу 117 человек. За первую пятидневку февраля в Днепропетровской области к смертной казни приговорили 44 человека...

В-восьмых, везде ли учитывали умерших от голода в камерах предварительного заключения, или их смерть считалась естественной? Так, в Зиновьевском ДОПРе в декабре 1932 года таких было 20, в январе 1933 — 117, феврале — 163, за 13 дней марта — 105. Учтены ли подобные потери по всем местам лишения свободы, в которых карались наши крестьяне, которые уже были сняты с учета по месту проживания.

В-девятых, отдельную статистику необходимо применить для учета тех смертельных случаев, которые вызывала та большевистская твердость в совершении репрессий за невыполнение хлебозаготовок. В частности, жена члена управы артели «Восход» Волновахского района Донецкой области, привлеченного к ответственности за якобы разбазаривание колхозного хлеба, зарубила топором двух детей и пыталась повеситься...

На Черниговщине середняк Болоховец, уже выполнивший свою задачу на 16 декабря 1932 года, но от которого требовали и дальше сдавать хлеб, изъяв все имеющиеся для питания семьи до нового урожая продукты (зерна — 116 килограммов, картофеля — 19, вики — 4, проса — 11, фасоли — 3, подсолнечника — 10 и 10 головок мака), повесился. А крестьянин Коломиец из Нововладимировки Александровского района Днепропетровской области, у которого 10 января 1933 г. пытались отнять продукты, убил из ружья руководителя комиссии и активистку, а сам, забрав жену и продовольствие, исчез из села.

Председатель сельсовета в селе Сорочинском Бобринецкого района Шевченко и секретарь партячейки Скалий, заподозрив колхозника Неграша в краже, убивают его по дороге в милицию. Колхозника Демьяна Клочко, копавшего картофель на огороде, убили на месте. Через несколько дней умирает избитая ими беднячка Дубовка, как и избитые старшим конюхом колхоза имени Сталина мальчик Андросов и девочка Бережицкая...

Колхозника Вербицкого из Новоалександровки избили до полусмерти и закопали, он выбрался из ямы, дополз до дома и скончался. Его односельчанина Иосифа Цапенко член сельсовета Пономаренко привязал за шею к хвосту лошади и гнал того, пока бедняга не упал и не умер.

В селе Долина секретарь партячейки Иванченко и прикрепленный к молотилке Адаменко так издевались над комсомольцем Лабенко, что последний не выдержал и повесился.

Где статистика подобных случаев? Разве они не вызваны организованным Голодомором?

В-десятых, не надо забывать, что возвращались и из города в село. Например, 150 тысяч не получили паспортов в Харькове, Киеве, Одессе, Сталино, Днепропетровске и Виннице, поэтому вынуждены были оставить город. Из официального количества высланных более 30 тысяч приходилось на бывших зажиточных крестьян, 40 тысяч на так называемые паразитические элементы и 15 тысяч — на рабочих, не имеющих постоянной работы.

Еще одна волна возвращенцев: в июле 1934 года большие харьковские заводы уволили 8.230 человек, тракторный — 3.227, из них 936 зажиточных крестьян. Они возвращались в село, заполняя места, вымерших от голода.

В-одиннадцатых, неисследованной проблемой остается каннибализм. В украинском селе он не имел тех классических признаков, которые составляют элементы своеобразной культуры, например, отдельных африканских племен. Украинский каннибализм 1932—1933 гг. — это, как правило, отчаяние обезумевших от голода людей спасти еще живых за счет определенных жертв. То есть своего рода каннибализм во имя жизни. Сколько было его жертв — до сих пор загадка. Как и растащенных одичавшими собаками трупов неизвестных по дорогам.

Не исследованы ни историками, ни демографами и многие другие проблемы, зафиксированные в воспоминаниях свидетелей Голодомора. Скажем, почему в отдельных регионах запрещалось записывать в акты гражданского состояния умерших до 1 года детей? И почему после марта 1933 года там прекратили составлять акты о смертности? А подсчитаны ли смерти всех детей, которых подбрасывали к детдомам, но они не дождались помощи, ибо на плач грудничка дверь так никто и не отворил.

В-двенадцатых: а кем подсчитано, сколько конкретно завезли в украинские города трудовых мигрантов из России и других советских республик. Ведь в переписи 1937 года, показавшей уменьшение населения УССР по сравнению с 1926 годом, они фактически занимают места тех, кого Украина потеряла за этот период. Поэтому утверждение наших демографов, что из-за пределов УССР в указанный период завезли незначительное количество людности опровергается обнаруженными документами. Скажем, на шахте треста «Кадиевуголь», что в Донбассе, в октябре 1932 года на работу принимали в основном не голодных украинских крестьян: из Украины — 118 человек, Татарстана — 403, Белоруссии — 125, Центрально-Черноземной области — 194, Западной — 14.  Впрочем, анализ документов свидетельствует о том, что завезение рабочей силы из России и других советских республик было приоритетом в условиях индустриализации юго-восточных регионов УССР. Так, 26 октября 1932 года политбюро ЦК КП(б)У постановило: из 48.961 необходимого рабочего для угольных шахт Донбасса на четвертый квартал 1932 года 20.000 должна обеспечить Украина, а 28.961 — БССР и РСФСР. В частности, из БССР должны были прислать 8.200 человек, Татарстана — 9.000 и ЦЧО — 11.760.

В-тринадцатых, и, пожалуй, самое главное: все исследователи единодушны в том, что сама официальная регистрация смертей в украинском селе охватила далеко не всех умерших, так как зачастую не было кому  и фиксировать их. А во многих городах, в частности в Киеве, власть запрещала регистрировать умерших на улицах крестьян.

Вот почему до установления конкретной цифры путем тщательной проверки всех обстоятельств этой трагедии, по нашему мнению, оправданно сегодня пока можно утверждать о минимальной цифре потерь в семь миллионов и продолжать кропотливый труд по выявлению, прежде всего в украинских архивах, первичных материалов, которые помогут установить самую близкую к реальной цифру. И речь идет не только о тех, кто погиб от голодной смерти на украинском черноземе, но и о тех жертвах, которые вызваны Голодомором и до сих пор не учитываются нашими демографами.

Владимир СЕРГИЙЧУК,
доктор исторических наук.