Диссиденты-шестидесятники

«Кому это все нужно? И эта боль, и эта радость, и эти вечные сомнения... В первую очередь мне. И, надеюсь, тем, кто потом, после нас захочет понять это странное время. Не номер камеры, где умирал Стус, а причину, почему гениальный европейский поэт, совершенно далекий от политики и политических амбиций, умер в тюрьме. Почему крестьянский сын из Латвии Иварс Грабанс должен был состариться в российском лагере. Почему русский юноша Сергей Таратухин не хотел жить...».

Из книги Семена Глузмана
«Рисунки по памяти, или воспоминания отсидента».

Все началось с влечения к литературе

— Как вышли на эту историю с Петром Григоренко? Почему решили написать свое заключение...

— Это произошло не вдруг. Думаю, все постепенно накапливалось. Мой отец постоянно слушал «Голос Америки», Би-Би-Си и другие свободные радиостанции, которые глушили в Советском Союзе... Где-то на третьем курсе я познакомился с Виктором Платоновичем Некрасовым. Я стал вхож в его дом. На кухне у Некрасова, на подоконнике, всегда лежала огромная пачка самиздата. Я ее постоянно штудировал.

— А где познакомились с Виктором Некрасовым?

— Здесь, в Киеве. Я писал прозу. Но моих однокурсников — циников студентов-медиков мое хобби не интересовало. А для меня писательство было внутренней интимной жизнью. Я решил показать написанное своей знакомой Ольге Николаевне Чепуркивской. Прочитав, она сказала: «Я считаю, что вы талантливый человек. Я отнесу вашу прозу Виктору Платоновичу Некрасову». Некрасова я знал по «Новому миру» (он там публиковался).

Мои родители были очень перепуганы, когда я с ним познакомился. Очевидно, почувствовали, что это начало моей другой жизни. Но ничего не могли сделать. Я был упрямый.

— И как же самиздат на кухне Виктора Некрасова вдохновил вас на написание психиатрического заключения по делу генерала Григоренко?

— Постепенно. Тогда мы много говорили между собой, что происходят злоупотребления в психиатрии в политических целях. Проходило много информации на эту тему и по «голосам», и в самиздате. И уже не возникало сомнений, что это правда. Владимир Буковский сделал серьезный материал, за это его, по-моему, арестовали в четвертый раз...

Я воспринял данную историю особенно болезненно, потому что был влюблен в психиатрию изначально. Причем психиатрию в мединституте преподавали аж на шестом курсе. Но, будучи первокурсником (начинал учиться в Виннице), посещал кружок профессора Мизрухина.

«Опять евреи»

— У вас родители были медиками?

— Да. Мама — терапевт. Папа — патофизиолог. Они мне говорили: «Слава, зачем ты выбрал психиатрию? Есть же хорошие специальности...».

— Почему Слава?

— Меня так дома называли. В школе я вообще был Вячеславом, хотя в метрике записали Семен. И срок я получил как Семен Глузман.

Вернемся к началу моего романа с психиатрией. Помню мой разговор с другом отца доцентом Завилянским. Этот старый мудрый еврей как-то остановил меня, взял за пуговицу рубашки и спросил, глядя в глаза: «Слава, ну зачем вам это нужно?». Как же, как же? Вы же, — затрепыхался я. А Завилянский продолжал: «Ну что вы знаете о психиатрии? Вы знаете профессора Фрумкина. Вы знаете меня. Но вы отправитесь работать в провинцию, потому что ваш папа не умеет устраивать по блату. И там вы увидите другую психиатрию».

Он оказался прав. По распределению в 70-м я попал в Житомирскую психиатрическую больницу (кстати, одну из лучших по тем временам), где увидел другую психиатрию... Я искренне любил девушку по имени Психиатрия, а ее увели на панель.

— И вы своим честным психиатрическим заключением по делу Григоренко хотели вернуть ей доброе имя? Почему выбрали именно опального генерала?

— В общем, да. Про дело Петра Григоренко я знал из самиздата. Лично знаком с ним не был... Но в том выборе присутствовал еще один момент, который перещелкнул меня полностью. Отец воспитывал меня честно. И он, старый коммунист с 25-го года, достаточно часто рассказывал, какое обилие еврейской массы было в карательных органах — НКВД, ГПУ и т. д. Я ни в чем не был виноват, но этот факт принял на себя. Понимаете? И тут я узнаю, что психиатрическое заключение Григоренко делал главный палач советского режима от психиатрии — Даниил Романович Лунц (в 1960-е и 1970-е годы был сопредседателем стационарной судебно-психиатрической экспертизы института имени Сербского, дававшей заключения относительно психического здоровья известных советских диссидентов, на основании которых они подвергались принудительному лечению в психиатрических больницах. — Авт.). Я его лично не знал. А вот Володя Буковский с ним встречался неоднократно в качестве подэкспертного и отзывался о Лунце как об умном, начитанном человеке, знающем литературу и языки. Но, по выражению Буковского, был «падлюкой абсолютной». Если бы нужно было поставить марсианский психоз, он бы поставил. Лунц своего рода был палачом системы, а теоретики сидели выше.

Так вот, помню тот момент, когда узнав о невменяемости, «прописанной» Лунцем генералу Григоренко, подумал: «Боже мой! Опять, опять евреи!».

— А для вас тема «пятой графы» была актуальна?

— В этом смысле, да. Потому что знал: мои соплеменники тоже приложились к этому ужасу. И вот тогда принял решение написать свое психиатрическое заключение Григоренко.

Я просто был мальчиком из толпы, который решил сказать, что «король голый»

— Вы писали заочную экспертизу год. Почему так долго?

— Я без труда набросал вступление и заключение к диагнозу. Это была, так сказать, публицистика. А вот главной части сочинить не смог — не силен был в судебной психиатрии. Да и не с кем было советоваться, кроме друга Фимы, который мне сказал, что все классно. Ефим Вайман старше меня на два года. Он работал в психиатрической больнице. Именно он написал сравнительный диагноз к моей экспертизе по Григоренко. Когда меня уже арестовали, я всячески это отрицал — отводил топор Фемиды от Фимы. Совсем не хотелось, чтобы его посадили. Фима этого очень боялся. И я его не выдал.

— Где же вы взяли доказательную базу для главной части своей экспертной оценки?

— В 1969-м приехал из Москвы Андрей, сын Григоренко, и привез материалы его дела, переписанные адвокатом Софьей Васильевной Калистратовой. Она не могла защитить генерала от той системы, но фиксировала все допросы и медицинские документы. Софья Васильевна тогда рисковала не одной, а двумя головами... А я продолжил свой трактат. Благодаря переданным ею листам из дела Петра Григоренко и состоялась моя экспертиза. Это было в Житомире, где я тогда работал и снимал комнату. И писал, писал, писал.

— Это было дело принципа или реакция болезненного восприятия действительности? Вы ощущали себя борцом за справедливость?

— Скорее, это было романтическое непонимание себя. Я никогда не был тем человеком, который стремится зажечь из себя факел. Просто видел какую-то точку несправедливости и хотел ее разрушить. На самом деле, это не было никакой борьбой против. Я просто был мальчиком из толпы, который решил сказать, что «король голый».

Сегодня многие считают, что диссиденты стройными рядами шли завоевывать Кремль и прочие. Выдают желаемое за действительное. А мы были в основном одиночками. Это КГБ своими репрессиями всех нас согнало в одну команду инакомыслящих... Вспоминая то время, часто думаю: «Боже, каким идиотом я был!». Я не понимал всей опасности затеянного. И уж точно не хотел в тюрьму. Я был романтик-одиночка. Все мои друзья знали, над чем я работаю. Я не скрывал. Потом в зоне, анализируя произошедшее, понял: КГБ работал также, как обувная промышленность СССР.

— Что значит, «как обувная промышленность»? По одному лекалу?

— Вы помните советские универмаги? Полно обуви, а купить нечего. Так, думаю, функционировала и система госбезопасности в «совке». Она не могла следить за всем на свете. Компьютеров и Интернета тогда, заметьте, не было.

— И как же вас вычислила «обувная фабрика»?

— Сначала я прочитал свое экспертное заключение в доме Леонида Плюща, который прослушивался постоянно. Машина с ретранслятором стояла у него во дворе годами... Через несколько дней повторил свою презентацию в квартире Виктора Платоновича Некрасова. Ее, очевидно, тоже прослушивали. Но мне было все равно. Не потому, что я такой смелый, а потому что тогда не отдавал себе отчета в последствиях...

После «читки» у Плюща и Некрасова понял, что нужно отправлять мою экспертизу Андрею Сахарову. Но для этого надо было отпечатать ее на машинке. Мне порекомендовали как профессионала (она набирала диссертации, научные работы) и надежного человека машинистку Любу Середняк. Тогда ей было всего 17 лет. И когда она печатала под копирку мою экспертизу, где-то на третьей закладке выскочила ошибка. Люба вырвала листы из машинки и бросила в сердцах на пол. Один лист упал за диван. Позже при обыске (на Любу «настучали») гэбисты нашли его там, и по тексту поняли, что речь идет о судебно-психиатрическом исследовании. Ну, а дальше сложили свои пазлы...

А тогда отпечатанный Любой экземпляр, это было, по-моему, в августе или сентябре 71-го Вика (так мы называли Виктора Некрасова) специально повез в Москву, чтобы передать Андрею Дмитриевичу. А я ждал, слушал «голоса», читал самиздат и думал — «когда?»

— Что ожидали?

— Большого скандала. Потому что до этого в самиздате была публицистика, журналистика: мол, какая система не хорошая. А в моем варианте были доказательства. Конкретика по сфабрикованному делу известного человека.

В ноябре 1971-го в Киев приехал Сахаров с женой. Я познакомился с ними на вокзале. Помню реакцию Люси (так свои называли Елену Боннер). Увидев меня, она всплеснула руками и громко воскликнула: «Боже мой, какой мальчик!». Андрей Дмитриевич — сдержанный человек, отвел меня в сторону и сказал высокие слова о моей работе... А дальше — опять тишина...

В мае 1972-го меня арестовали. И только потом, уже в зоне, до меня дошло: по-видимому, Сахаров с Боннер тогда приезжали в Киев, чтобы я поставил свою фамилию под экспертным заключением по делу Григоренко. Дело в том, что где-то к 69-му — 70-му считалось неприличным отдать в самиздат работу, не поставив под ней свои адрес, телефон, имя. Нельзя было анонимно апеллировать к власти с требованием выполнять наши законы.

— Вы действовали просто в рамках закона?

— Конечно. Так же, как и Левко Лукьяненко. В брежневской Конституции было написано, что «возможен референдум о выходе», они и решили его провести.

— И все же Сахаров опубликовал ваше заключение по делу генерала Григоренко?

— Да. Но только после того, как вынесли приговор, и мне уже ничем нельзя было навредить. Несмотря на острую потребность в такой публикации в то время, Андрей Дмитриевич долго не решался ее издавать. Думаю, таким образом защищая меня.

Беседовала Ольга ВАУЛИНА.

 

ДОСЬЕ

Петр Григорьевич Григоренко. Украинец, кадровый военный, генерал Советской Армии, который восстал против системы, участник диссидентского движения в СССР.

В 1961 году на одной из районных партконференций Москвы выступает с критикой непоследовательного развенчания культа личности Сталина. Получает строгий выговор по партийной линии. Его увольняют из Военной Академии имени Фрунзе и с понижением в должности отправляют на Дальний Восток. Летом 1963 года, приехав в отпуск в Москву, организовывает «Союз борьбы за возрождение ленинизма». Изготовляет и раздает листовки, в которых рассказывается о подавленных бунтах в Новочеркасске, Тбилиси, Темиртау, о причинах резкого спада в промышленности и сельском хозяйстве СССР.

В 1964-м его арестовывает КГБ. Судить боевого генерала не решаются. Его признают психически невменяемым и помещают в психиатрическую лечебницу. Через год он выходит. Работает прорабом, грузчиком. Сближается с молодыми оппозиционерами Буковским, Гинзбургом, Якобсоном. В 1966 году произносит речь в защиту книги Некрича «22 июня 1941 г.», подтверждая, что преступная политика Сталина и его доверие к Гитлеру привели к гибельным поражениям 1941—1942 годов.

В 1967 году выступает общественным защитником на суде крымских татар в Ташкенте. В 1969-м Григоренко арестовывают, и советская карательная психиатрия выносит ему приговор — принудительное лечение в спецпсихбольнице, где он провел шесть лет. Возвращается в Москву. Становится членом московской Хельсинской группы. В 1977 году его сподвижников по правозащитному движению арестовывают. Григоренко тяжело болен. Власть разрешает ему выехать в США на операцию и сразу же после отъезда лишает Григоренко советского гражданства. В Нью-Йорке по его просьбе «невменяемому генералу» проводят психиатрическую экспертизу и признают психически здоровым. Петр Григоренко умер в 1987 году. Похоронен на украинском кладбище под Нью-Йорком.

 

ДОСЬЕ

Семен Фишелевич Глузман. Врач-психиатр, диссидент, правозащитник. Родился 10 сентября 1946 года в Киеве, УССР. По окончании в 1970-м Киевского медицинского института работал в Житомирской психиатрической больнице. В этот период написал заочную психиатрическую экспертизу опального генерала Петра Григоренко, которой опроверг выставленный представителями официальной советской психиатрии диагноз «паранойяльное развитие личности». Ее результаты были опубликованы в самиздате и получили широкий резонанс не только в СССР, но и за рубежом. В мае 1972 года за «антисоветскую агитацию и пропаганду» Глузмана арестовало КГБ. По приговору суда он получил семь лет лагерей строгого режима и три года ссылки.

 

Визитка

Виктор Платонович Некрасов (1911 — 1987). Русский, советский писатель. Жил в Киеве. Во время Второй мировой войны прошел от Ростова до Сталинграда. После написал повесть «В окопах Сталинграда», в которой не было ни строчки о компартии и всего пару предложений о «вожде народов». За нее в 1947 году получил Сталинскую премию. На всю сумму закупил коляски для инвалидов ВОВ. Поддерживал украинских диссидентов. Не позволил власти построить на месте Бабьего Яра стадион. В 1974-м эмигрировал во Францию.

 

Визитка

Владимир Буковский. Один из основателей диссидентского движения в СССР. Выступал против власти еще будучи школьником. В 1962 году от светил советской психиатрии получил диагноз «вялотекущая шизофрения». В 1963-м был первый раз арестован за изготовление фотокопий запрещенной в «совке» литературы. Признан невменяемым и помещен на принудительное лечение в Ленинградскую спецпсихбольницу. Там он познакомился с опальным генералом Григоренко. Впоследствии Буковский ввел его в диссидентский круг.

В общей сложности в тюрьмах и на принудительном лечении провёл 12 лет. В 1976 году советские власти обменяли его на лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана, после чего Буковский переехал в Великобританию, живёт в Кембридже.

 

Визитка

Леонид Плющ (1938—2015). Украинский математик, публицист, активный участник правозащитного движения в СССР. Был связующим звеном между киевскими и московскими диссидентами. Возил тиражи самиздата. С 1969-го член Инициативной группы по защите прав человека в СССР. Арестован в январе 1972 года. Обвинен в «антисоветской пропаганде». От экспертной комиссии Центрального института судебной психиатрии имени Сербского получил диагноз «вялотекущая шизофрения». Направлен на принудительное лечение в спецпсихбольницу Днепропетровска. В 1974-м организована международная кампания по его освобождению. В 1975 году В. Буковский и С. Глузман посвятили Леониду Плющу свою работу «Пособие по психиатрии для инакомыслящих», написав на её титульной странице «Лене Плющу — жертве психиатрического террора посвящается». В январе 1976 года вместе с семьей эмигрирует и становится зарубежным представителем Украинской Хельсинской группы. Умер во Франции в 2015 году.

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.