«Голос Украины» продолжает публиковать интервью с правозащитником, диссидентом, врачом-психиатром Семеном Глузманом. Первая его часть «Я искренне любил девушку по имени Психиатрия, а ее увели на панель» напечатана в номере газеты за 12.04.2017 г., вторая — «В зоне я осознал, что ненависть — плохое чувство...» — в номере за 20.04.2017 г.

Диссиденты-шестидесятники

По утрам,

Когда другие выстаиваются

В очередь

К писсуару и умывальнику,

Я увожу за руку,

Воровато оглядываясь,

На кладбище в углу за бараком

Отошедшие дни

Из трясины числа

Две тысячи пятьсот семьдесят пять,

По дню в утро.

Отрывок из стихотворения,
написанного Семеном Глузманом в лагере.
Октябрь.
1976 год.

Начало плохого периода для Украины

— Вы провели семь лет в лагере. Вас арестовали во время второго массового гэбистского нашествия на украинскую интеллигенцию. Первая волна покатилась в середине 50-х — начале 60-х годов прошлого века. Ее «захлест» начался после премьеры фильма Параджанова*...

— Да. Я попал во вторую зачистку. А в первую был арестован Иван Светличный (его потом выпустили), Михаил Горынь и еще многие... Тоталитарная система Западную Украину боялась. Там ее воспринимали как колонизаторскую. И власть об этом знала. Но тогда гэбисты действовали мягче.

А вот в 1970-х годах ситуация изменилась. В большинстве своем советские люди не знали о том, что происходит. А кто был в курсе, понимал, что это начало плохих дел в стране. Особенно здесь, в Украине.

Я никогда не говорил об этом раньше, но, наверно, уже надо. Виктор Платонович (Некрасов) дружил с актрисой Раисой Недашковской. У нее был друг — завотделом идеологии ЦК КПУ. Он хорошо понимал, что происходит. Когда уже начинались эти аресты в январе, спустя несколько недель она встретилась с Викой (так называли друзья Некрасова) и рассказала о разговоре со своим номенклатурным другом. Происходил он на шумном бульваре Леси Украинки (чтобы КГБ не могло прослушать). Идеологический работник сказал тогда: «Это страшно, это начало 37-го года... Ты не представляешь!». Мол, Шелест еще при власти, но он приходит в кабинет и ничего не решает. Другу Недашковской как завотделом идеологии каждый день давали документы о том, что происходит в следственном изоляторе КГБ. А там периодически кто-нибудь объявлял голодовку в знак протеста. Но на гэбистов это не производило впечатление. Они уже делали, что хотели. Карательная машина работала, не взирая на то, прав ты или неправ. Потом убрали Шелеста...

— То есть это была зачистка Москвой местной власти, которая еще хотела самостоятельности?

— Конечно. А вот что касается Шелеста, я не разделял мнения некоторых друзей по лагерю, которые считали его большим патриотом Украины. Ну, не патриот он был, а хозяин всей УССР. Мне Вика рассказывал, как вызвал его Шелест, когда Некрасов подал документы на выезд за рубеж. А после этого написал и опубликовал какие-то воспоминания, которые были признаны враждебными, плохими и клеветническими. Тогда Шелест сказал Виктору Платоновичу, что Москва запретила его выпускать из СССР. А после паузы добавил: но я разрешил.

— Самостоятельность все-таки была?

— Да. Он управлял этой страной. Конечно, вряд ли Шелест хотел, чтобы улицы украинских городов называли именем Бандеры. Он был человеком своей эпохи. Потом его увезли в Москву, чтобы держать под надзором. Конечно, это был зажим Киева со стороны Кремля...

— Кому это надо было? Зачем?

— Пару лет назад я задавал этот вопрос одному генералу, уже пенсионеру СБУ. А в 1970-е годы он работал в 5-м управлении КГБ и занимался украинцами. Это было очень интересно, потому что ни слова по-украински он не говорил. А я знал: украинскими националистами занимались следователи, знающие украинский язык. Такой был психологический момент... Так вот, я спросил того генерала: зачем вы делали из нас врагов? Мы же просто говорили правду, говорили то, что было известно. Мои родственники, друзья — они же стали не только бояться вас, представителей органов безопасности, но и ненавидеть. И так в каждом конкретном случае. Потому что те люди, которые знали нас, понимали, что мы не враги и мы ничем не страшны. Он ответил очень интересно: «Понимаете, от нас ничего не зависело. Я был старшим лейтенантом, потом капитаном. Утром шел на работу, получал задания, кого слушать, куда бежать. Мы никогда не складывали мозаику происходящего. Мозаику делали вверху». По словам этого пенсионера, тогда каждую пятницу председатель КГБ Украины Федорчук собирал верхушку и устраивал накачку. Установка в основном была такая: очистить Украину от этой заразы. Ну, хорошо, говорю, очистили. Дали нам по семь—десять лет. И мы вернулись. Что же вы делали? А он в ответ: почему вы меня об этом спрашиваете? Подарил генералу книжку своих лагерных воспоминаний. При следующей встречи интересуюсь впечатлением от прочитанного. Получаю рецензию: «Интересно, но вы субъективны». Конечно, я субъективен, потому что я писал о своей жизни в лагере. Хочу, чтобы вы субъективно написали свою историю того периода. И слышу в ответ: «Даже если бы хотел, не смог бы. Мы же не знали многих деталей. А без них мозаику не составить». Я спросил: кто мог бы, кто знал, кто делал мозаику? Он ответил: один из замначальников пятого управления. И тут же добавил, мол, Семен Фишелевич, но если он когда-нибудь напишет такие воспоминания, что маловероятно, не покупайте и не читайте их. Почему? — спрашиваю. «Потому что там и слова правды не будет», — услышал в ответ. Вот в этом ужас! Почему нужно было портить жизни тысячам людей? Почему должен был умереть Валера Марченко? Зачем замордовали в лагерях далекого от политики гениального европейского поэта Стуса? Кто ответит на эти вопросы?

Валера вынес огромное количество информации

— По сути, карательная система тоталитаризма советского периода сама сделала из диссидентов героев, возвела их в статус борцов за права, которые были прописаны в Конституции. Но и в рядах этой системы тоже были разные люди. Большинство же шло работать в органы, чтобы стоять на страже государственной безопасности родной страны. И о «мозаике» КГБ они изначально точно ничего не знали.

— Со мной в лагере отбывал срок старший лейтенант КГБ Валера Румянцев. Ему дали 15 лет. Он отслужил в армии, работал где-то на заводе в провинции. А затем предложили товарищи из органов поступать к ним в высшее учебное заведение, чтобы стать специалистом по ловле шпионов. Ну, какой молодой советский человек откажется от такого? Так нас воспитывали. Валера поступил. А потом его отправили работать опером в пятом управлении, по-моему, в город Зеленоград, под Москвой. Какие могли быть шпионы в этих закрытых городах, не знаю. Но Румянцеву нужно было вербовать обычных советских граждан. Он пытался. У него плохо получалось. И опытные опера ему советовали уйти. Дескать, не его это дело. Но Валера решил рассказать правду миру, кто и чем занимается в КГБ. Он поехал на международную выставку птицеводства в Москву. Там ходил — вычислял иностранцев. Увидел группу по-заграничному одетых людей. Они говорили по-английски, потом перешли на ломаный русский. Валера разговорился с ними, сказал, что он офицер КГБ и хочет рассказать правду о своей организации... Это оказались подставные.

15 лет отсидел Румянцев, ни на одно политзанятие не ходил. Всегда держался ближе к нам. А когда освободился, он вынес огромное количество информации. Администрация зоны шмонала нас на предмет ножей, бритв и т. д. А рукописи, бумажки всякие ей не интересны были. До тех пор, пока Румянцев не вынес огромное количество информации.

За несколько дней до даты освобождения к Румянцеву подошел Лева Ягман и спросил: возьмешь информацию? Тот согласился. Лева показал ему внушительный объем «корреспонденции». Валера засомневался. Тогда Ягман поинтересовался у меня, сколько у человека метров кишечника? Говорю: метров 5—7, точно не помню. Он возвращается к Валере и, ссылаясь на меня, заявляет: у тебя 5 или 7 метров кишечника — бери все. Валера все и вынес. Поехал через Москву, зашел в квартиру к Юлику Даниэлю, с которым вместе в Мордовии сидел. Там опорожнился и уехал к себе в Сочи.

— А корреспонденция из политической зоны пошла в самиздат?

— Да. Потом лагерное начальство не знало, как себя вести. Потому что крик пошел по всему миру. А мы там передали и список всех заключенных, кто за что сидит, и многое другое.

Политическая отсидка с репортерской специализацией

— Получается, из политической зоны вы вели информационную войну против системы? Как это работало?

— Со мной сидел Георгий Ермаков из Ленинграда, радиоинженер. Он ненавидел советскую власть, но бороться открыто не мог. Заготовил массу листовок, а его друг, когда ездил в командировки в другие города, сбрасывал их в почтовые ящики. КГБ вычислило друга, а потом Георгия Ивановича — его родная теща сдала. Старая коммунистка пошла в органы и сообщила, что зять антисоветчик и с ним надо поработать... Ермакову дали четыре года — самый маленький срок в зоне. Но он очень страдал и ждал амнистии. И чтобы узнать о ней, собрал радиоприемник буквально из ничего. И ловил «Радио «Свобода». Слушал и рассказывал нам.

Я был уже сложившийся антисоветчик и понимал, что мы должны писать и передавать на волю, на Запад информацию о политзаключенных. Это наша защита. И это стало главной моей работой в зоне.

— И чем вы занимались?

— Организовывал процесс. Сам писал. Был в курсе, кто и что пишет. Сворачивал ксивы для передачи на волю.

— А на чем тексты писали?

— На электробумаге. Бумага для электротрансформаторов. Типа папиросной, но крепче. Нашли огромный блок этой бумаги в электроцеху, который остался от старой зоны. Шутили, что ее запаса хватит и для следующих отсидентов.

— У вас были идеальные условия отсидки с репортерской специализацией.

— В нашей 35-й зоне был относительно мягкий режим. В соседней 36-й такого не было — оттуда информация не выходила. А нас лагерная администрация боялась. Я предложил вести «хронику текущих событий» нашей политической зоны. Посоветовался с Иваном Светличным. Он сказал: гениальная идея — давайте. Хроника архипелага ГУЛАГА продолжается! Записывал телеграфным стилем ежедневно, что происходило в лагере: кого привезли, кого увезли, кто заболел, чем кормят... Я описывал: сегодня на ужин такого-то числа опять зеленая рыба.

— Лагерная журналистика по жанру была информационной?

— Ну, почему же? Комментарии к событиям тоже были. Как-то привели лошадь с жеребенком. И жеребенок напился из ведра какой-то ядовитой жидкости. Когда он начал биться в предсмертных конвульсиях, немедленно вызвали лагерного врача — дикую тетку, которая совершенно не умела лечить. Тогда я написал такой комментарий: если бы умирал кто-то из нас, она бы так быстро не пришла.

Благодаря этим хроникам, которые мы передавали из зоны, лагерная администрация не могла устраивать репрессии — остерегалась реакции Запада. Правда, пробовала бороться с нами другими методами. Например, дискредитировать. Помню, был период, когда Ивана Светличного назначили завбиблиотекой. А это в зоне считалась «сучья» должность. И тут же поползли слухи, мол, Иван, наверное, стукач. А мы в библиотеке (за стеной был кабинет начальника зоны) устроили свой штаб. Как-то меня вызвал кагэбист — куратор зоны. Говорит: может быть, хватит — столько нам сала под шкуру налили! Ну, посидите уже спокойно. А я в ответ улыбаюсь — как я могу досидеть спокойно?!

 

Визитка

Петр Шелест в 1957 году возглавляет Киевский обком КПУ, а с 1963-го по май 1972 года был первым секретарем ЦК КПУ. В мае 1972-го его «переводят» в Москву на должность зампредседателя Совмина СССР. А через год «по состоянию здоровья» отправляют на пенсию.

В период руководства Петра Шелеста прокатились две большие волны арестов диссидентов: первая пришлась на август-сентябрь в 1965 году (арестованы 24 человека), вторая — январь-апрель 1972-го (73 человека). В период между двумя «генеральными покосами» органами КГБ республики были изолированы 148 антисоветски настроенных граждан. За решетку попали Иван Светличный, Вячеслав Черновил, Михаил и Богдан Горыни, Василий Стус. Узнав в феврале 1968 года о том, что заключенные по политическим статьям Иван Кандыба, Иван Гель, Левко Лукьяненко, Михаил Масютко, Михаил Горынь подготовили более 20 документов антисоветского содержания, Шелест не колеблясь поддержал инициативу КГБ УССР: «Для пресечения канала передачи антисоветских документов за пределы исправительно-трудового лагеря просить КПСС дать указание министерству охраны общественного порядка СССР о пересмотре имеющегося в Дубровном ИТЛ режима содержания заключенных и свиданий с родственниками». Вместе с тем, за слишком украиноцентричную позицию Шелест находился на особом контроле в Москве.

Беседу вела Ольга ВАУЛИНА.

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.

*4 сентября 1965 года в киевском кинотеатре «Украина» во время премьеры фильма «Тени забытых предков» состоялся едва ли не первый публичный протест против политики уничтожения украинской интеллигенции тоталитарным режимом СССР. Инициаторами акции были Иван Дзюба, Василий Стус и Вячеслав Черновил. Со сцены Дзюба сообщил об арестах творческой интеллигенции. А Стус и Черновил призвали зрителей встать в знак протеста. После акции вначале всех троих уволили: Ивана Дзюбу из издательства «Молодь», Вячеслава Черновила — из газеты «Молода гвардія», Василия Стуса — исключили из аспирантуры литинститута. Потом в 1967-м посадили Черновила, в 1972-м — Дзюбу и Стуса.