ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО В №№ 101 (6606), 107 (6612), 112 (6617), 121 (6626), 126 (6631), 131 (6636), 136 (6641) ЗА 7, 14, 21 ИЮНЯ, 5, 12, 19, 26 ИЮЛЯ.

 

Наша самоидентичность, самодостаточность, государственность укоренились в надписях Каменной могилы, трипольских городах, скифских курганах, киевских Золотых воротах, Запорожской Сечи, Украинской революции и УНР, Акте о независимости и вплетаются в планетарное будущее.
Странными, шарлатанскими являются сегодняшние потуги новоявленных северных вождей присвоить не принадлежащую им славу, историческую преемственность нашего рода.
Как нераздельны ратай и земля, так неделимы и мы, украинцы, и наш край.
Мы публикуем серию научных изысканий, которые сжато представляют нашу богатую тысячелетнюю историю.

 

Почтовая марка Украины c изображением Криштофа Косинского.

 

Митрополит Иов Борецкий.

 

Петр Сагайдачный, картина ХІХ в.

 

Самойло Кишка.

 

Захват Кафы в 1616 г.

Когда в конце ХVІ века реестровики Криштофа Косинского поднялись против польской шляхты отстаивать свои права, это заставило власти Речи Посполитой серьезно отнестись к новой проблеме, возникшей из среды украинского казачества, тем более, что к этому восстанию присоединились широкие народные массы. И чем дальше, тем больше характер казацких выступлений приобретал форму общего движения, в котором социальные мотивы все теснее переплетались с национальными. В частности, уже в 1596 году на Солонице повстанцы написали на своих флагах: «За волю и веру!».

Однако жестокой расправой над предводителями этих казацко-крестьянских восстаний польские власти не смогли погасить тот костер революционной энергии, которая уже накопилась после падения Галицко-Волынского княжества как государства украинского народа. Казацкая среда не только продолжала накапливать собственные силы, но и все шире привлекала в свои ряды представителей разных прослоек украинского общества.

С целью отвлечь казачество от антипольской борьбы господствующая верхушка Речи Посполитой пытается вывести его за границы собственных владений, выставив эту вышколенную вооруженную силу в войнах против своих врагов. Расчет, с точки зрения интересов Польши, был правильный, поскольку украинцы за обещанные (но не всегда выплаченные!) средства пойдут на такие заработки на чужбину, где не просто будут отстаивать интересы мачехи-державы, но и поредеют своими рядами, особенно же, когда сложат головы самые отважные предводители.

Подобный эксперимент полякам удался сполна, когда в 1602 году четыре казацких полка во главе с прославленным Самойлом Кишкой воевали на Балтике в пользу той власти, которая уже полностью закабалила украинский народ. И потери были ужасные — гибель одного только Самойла Кишки чего стоила: рыцарь, который после 25 лет порабощения на турецкой галере своим талантом и усилиями организовал побег с нее всех пленных на родину, отдал свою жизнь не за ее интересы.

Чтобы слить очередную волну казацкой энергии, Польша использует днепровскую вольницу в войнах с Московским государством в начале ХVІІ века, о чем шла речь выше. Не выполнив своих обещаний о выплате жалованья за эти походы, Речь Посполитая на некоторое время лишилась влияния на украинское казачество, и оно кинулось на самостоятельные заработки, взяв курс на морские походы против Османской империи, которые выгранивают у гетмана Петра Сагайдачного гениальный талант полководца. Ведь это он организовал невиданный прежде поход на Варну, позднее на Кафу, где страдали перед продажей в неволю тысячи православных украинцев.

Не успела Турция прийти в себя от этих ударов, как из года в год падают все новые на ее прибрежные города — Синоп, Стамбул, Трапезунд. «Смелость, быстрота и разрушительность этих набегов, — писал дореволюционный историк Иван Каманин, — превосходит всякие описания; такой силы они не имели ни до, ни после Сагайдачного и должны быть приписаны его военному гению. Они подняли всю Турцию на ноги. Огромныя полчища двинулись на Подолию. Польские войска не решились вступить с ними в бой, и предводитель их Жолкевский просил мира...»

Но казацкая энергия продолжала кипеть и дальше, ее накапливалось все больше, и ее надо было снова выпустить, чтобы она не смогла окончательно сформироваться в действенное национально-освободительное движение, чего очень боялись в Речи Посполитой. И имели основания, потому что с самого начала своего гетманства Сагайдачный ставит перед днепровской вольницей главную задачу — «свободити руський народ від підданства і ярма рабського», что означало, как утверждал его биограф Касиян Сакович, «вольності набути».

И в Польше выход из ситуации нашли — позвали днепровскую вольницу на помощь избранному еще в 1610 году на царский трон королевичу Владиславу, который оказался не в состоянии самостоятельно справиться с Москвой. Двадцать тысяч казаков под предводительством Сагайдачного триумфально перешли через всю Московщину, взяв в осаду ее «белокаменную» столицу.

В ночь на 1(11) октября, то есть перед праздником Покрова, начался решающий штурм Китай-города, который еще оставался в руках защитников. Сначала казаки выломали Острожные ворота и начали дубовыми колодами выбивать Арбатские, но внезапно, как подчеркивается в свидетельствах того времени, Сагайдачный дал отбой. Он приказал прекратить осаду и отступить.

Что случилось? Почему казацкий предводитель, который еще несколько дней назад уверял польские власти в том, что победа не за горами, вдруг, в самый ответственный момент штурма, когда уже она падает к ногам, остановился?

Оказывается, неожиданно для атакующих казаков из рядов защитников под церковные колокола выбрасывают уже проверенный и припасенный на крайний случай козырь, который станет самым действенным элементом тогдашней гибридной войны: «Чего воюете против единоверных православных?»

Действительно ли такое могло произойти с Сагайдачным? Известный ученый Михаил Максимович вот что писал по этому поводу: «Оттого, я думаю, что осада Москвы была ему не по мысли... Его казацкое сердце могло смутиться от той мысли, что он начал крушить единоверную ему русскую столицу, для того, чтобы отдать ее в руки иноверца... И может быть, такое раздумье пришло к нему в тот самый час, когда Москва звоном колоколов своих позвала православный народ к заутрене на праздник Покрова, и руки осаждавших ее козаков невольно поднялись на крестное знаменье...»

Вполне возможно, что московская церковь с целью психологически-морального влияния на наступавших казаков организовала крестный ход,* как это уже было в июле 1618 года во время штурма войском Сагайдачного города Елец. И, как и тогда, когда гетман поддался агитации тамошних священников московской церкви прекратить штурм, так и теперь он снимает блокаду Москвы. Хоть потом продолжит боевые действия против московских вооруженных сил за пределами города. Скажем, с большим упорством будет пытаться завладеть Калугой, Серпуховым, что быстро склонит царскую власть к переговорам.

В результате подписания Деулинского перемирия Польша получила белорусские и украинские земли, которые до того были во власти Москвы — Смоленскую, Черниговскую и Новгород-Северскую. Польский король официально сохранил за собой право претендовать на московский престол.

Фактор общей религии не только спас от казацкого штурма осенью 1618 года Москву, но и подсказал ее руководству идею, каким образом можно овладеть этой украинской вооруженной силой, которая уже дозревала до того, чтобы подняться за национальное освобождение родного народа и возрождение собственной государственности. А этого в «белокаменной», учитывая концепцию ІІІ Рима, разумеется, допустить не могли, потому что постоянно мечтали о том, чтобы быть реальными самодержцами «всея Руси».

Поэтому, тщательно проанализировав недоработки в этом плане православных владык с Востока, перед которыми уже тогда стояла постоянная задача обращать украинство к Москве, а также собственные промахи, помешавшие завладеть им в конце ХVІ века, царское самодержавие решило по-серьезному взяться за подчинение своему влиянию нашего казачества. И поскольку оно было ненадежным элементом, и, по словам В. Эйгорна, «москаль это видел с высоты своего Кремля», то там решили план по усмирению вооруженной силы украинского народа осуществить через духовенство, которое должно повернуть национально-освободительное движение украинцев на вооруженный путь защиты православной веры. То есть, чтобы украинская национальная энергия не использовалась по своему прямому назначению для утверждения собственных государственных целей, а тратилась на внутренние войны между православными и униатами, которые больше доверяли Риму, чем Константинополю.

Таким образом, вновь на горизонте появляются восточные православные владыки. В 1619 году, оказывается, проездом через Украину в Москву добирался иерусалимский патриарх Феофан, который имел поручение рукоположить на московского патриарха отца тогдашнего царя Михаила Федоровича, перед тем вернувшегося из польского плена. В Киеве с Феофаном мог контактировать ректор Братской школы, бывший активный член львовского братства Иов Борецкий, еще с 1592 года утверждавший о единстве происхождения двух народов, а в самой Москве переводчиком у него был бывший ректор Львовской братской школы грек Арсений.

И вскоре после этого произойдет событие, которое навсегда отразится на судьбе Украины: в феврале 1620 года в Москву вдруг прибыло посольство от того же Сагайдачного, который еще совсем недавно руководил осадой «белокаменной». Правда, озлобившийся на казаков за недавний штурм Москвы царь не принял это посольство, ссылаясь на пост, когда он, дескать, никого не принимает. Решено было допустить украинское посольство только к думным боярам: «И бояре черкасом дадут руки, а дав руки, говорити им речь Одинец с товарищи: пришли есте к великому государю нашему к царю и великому князю Михаилу Федоровичю, всеа Русии самодержцу, от гетмана Петра Саадашного и то всево Войска Запорозского с листом и с послугою, с крымски языки».

Таким образом, 26 февраля казацкие послы во главе с Петром Одинцом имели аудиенцию у думных дьяков Посольского приказа Московского государства, на которой от имени всего Войска Запорожского объявили, что «прислали их все Запорожское Войско, гетман Саадачной с товарыщи, бити челом государю, объявляя свою службу, что оне все хотят ему, великому государю, служить головами своими попрежнему, как оне служили прежним российским государем, и в их государских повелениях были, и на недругов их ходили, и крымские улусы громили, а ныне они по тому ж служат великому государю. Ходили из Запорог на крымские улусы, а было их с 500 человек».

То есть, будут просить казацкие посланцы теперь царя взять их на вечную службу. С этим в Москве соглашались: «И мы, великий государь, тебя, гетмана Петра, и все войско за то похваляем, что вы нынешние государские милости себе поискали, и службу свою к нам, великому государю, оказуете, и вперед нам службу свою и раденье хотите оказовати...»

В то же время не удовлетворились в Москве объяснением, что казаки ходили ее штурмовать для того, чтобы польский король за это лучше относился к православным, а сам царь мог увидеть выгоду от союза с большой силой украинского воинства. Таким образом, указанная дипломатическая миссия для украинского казачества не увенчалась успехом. Послам выдали «легке царське жалування — 300 карбованців грошей» для всех, но никакой поддержки со стороны единоверного православного царя инициативе Сагайдачного тогда не было заявлено.

Более того, уже тогда дали четко понять, что выплата царского жалованья, на которое посягало казачество, будет зависеть от его поведения в выполнении тех или иных поручений московского правительства: «А вперед вас в нашем жалованье забвенных не учиним, смотря по вашей службе. И ты б, гетман Петр, и все Запорожское Войско наше жалованье приняли. А на крымские улусы ныне вас не посылаем, потому что крымской Джани Бек — Гирей царь на наши великие государства сам и царевичи, и князи, и мурзы не ходят и людям нашим шкоты никоторые не чинят».

Кроме того, досталось на орехи путивльским воеводам, которые пропустили казацких посланцев в Москву: пограничным державцам царя было строго приказано, чтобы «впредь таких великих дел без указу не дерзать... порухи делам не чинить... так не глупить... из опасения великой опалы».

Но в то же время напрашивается вопрос: по чьему наговору вчерашние враги Москвы захотели вдруг верно служить православному царю? Защищая таким вот образом Москву, действительно Сагайдачный усматривал в ней естественную и надежную союзницу нашего народа в борьбе с полонизацией и окатоличиванием, как считал дореволюционный исследователь Иван Каманин. Или, может, достовернее мнение Дмитрия Яворницкого: «Він не бажав повного приниження Москви, аби завдяки цьому не вивищувалася остаточно Польща, від якої чекати жодних благ для України не доводилося».

Или действительно приобщился тогда к реализации этого плана иерусалимский патриарх Феофан, которого уже в марте 1620 года на границе Украины встретили казаки во главе с Сагайдачным, и, по сообщению Густинской летописи, сопровождали в Киев, где «обточиша его стражбою, яки пчелы матицу свою»?

В конце концов, почему тот Петр Сагайдачный, прославившийся своими походами на Москву, Крым и Турцию, становится на колени перед названным восточным патриархом и просит его тайно рукоположить Иова Борецкого на киевского православного митрополита, который тогда заявлял, что украинцев связывает с москвинами «одна віра, одно Богослуження, одне походження, язик і обичай». Кстати, на сослужение ему Феофан рукополагает еще и 6 владык, в частности, межигорского игумена Исайю Копинского — на перемышльского епископа, а Мелетия Смотрицкого — на полоцкого архиепископа. Подчеркиваем, что происходит это тайно, поскольку власть Речи Посполитой, все еще надеявшаяся с помощью унии ассимилировать украинцев, поддерживала греко-католиков.

Однако вполне резонно возникает вопрос: почему, имея уже такой мощный военный потенциал, с которым считались не только в Варшаве и Москве, но и в Европе, и Турции, казачество не ставит вопрос об основании собственной церкви?

Ведь накануне Хотинской битвы казачество имело под оружием 41 900 казаков: полк Якова Бородавки — 3000 воинов, Петра Сагайдачного — 2200, Ивана Зишкаря — 2000, Богдана Конши — 1600, Тимоша Федоровича — 4000, Мусия Писаренко — 2500, Федора Билобородько — 3200, Данила Довганя — 3000, Адама Пидгорского — 3700, Сидора Семаковича — 3500, Василия Лучковича — 4100, Яцка Гордиенко — 2900, Семена Чечуги — 3400, Войтеха Вусатого — 2800.

Воистину, даже не зародилась тогда у казацкого гетмана государственническая мысль просить рукоположить своего, украинского, патриарха в Киеве, в дела которого не могли бы вмешиваться ни московиты, ни поляки.

Зато Петр Сагайдачный соглашается по совету Феофана присягнуть, что никогда не будет воевать против Москвы, раскаиваясь за свой недавний поход и прося у того отпущения за это грехов. Феофан, как свидетельствуют тогдашние источники, «с облитым от слез лицом» уверял украинского гетмана, что в том походе нет никакого греха и его, в конце концов, легко загладить войной против неверных, то есть подталкивал казаков выступить против Турции, которая уже готовила огромную армию под Хотин. Кроме того, патриарх подговорил гетмана, чтобы тот написал письмо недавно поставленному там патриарху и его сыну — царю Михаилу Романову, рассыпаясь перед ними похвалами.

Получив от Сагайдачного хорошие подарки, Феофан освобождает всех казаков от «смертельного греха», потому что ходили на Москву, и, призвав к вечной дружбе с ней, отбывает на берега Босфора, что, по Густинской летописи, «дуже тяжким ляментом і плачем серця всіх наповнив».

Имея вооруженную поддержку казачества, митрополит Борецкий, который прибыл в Киев из Львова уже откровенным москвофилом, отныне возглавляет антиуниатское движение, и не прислушивается к предложению греко-католического митрополита Вельямина Рутского о создании общего украинского патриархата в Киеве. В Украине начинается война «Руси с Русью», которая будет сопровождаться не только религиозной полемикой, но и освящаться кровью приверженцев той или другой конфессии. Униаты упорно будут бороться против попытки поляков обратить их в римокатолицизм, а православный митрополит Борецкий будет просить московского царя Михаила Федоровича взять Украину под свою опеку.

При этом в письмах православных в Москву будет упоминаться и о якобы общем происхождении двух народов. В конце концов, Иов Борецкий, Исайя Копинский, Захария Копыстянский признавали за московскими князьями, а потом и царями право на Киев и украинские земли. По свидетельству К. Харламповича, митрополит Борецкий «частіше, ніж хтось інший, нагадував цареві о його історичних правах на Київ».

Подобное, а то и еще большее коленопреклонение проявляли и другие владыки, рассчитывая на «милостыню» из Москвы. Так, 4 декабря 1622 года перемышльский православный владыка Копыстянский писал в Москву» «всесвятейшему и всеблаженнейшему кир Филарету, милостию божиею преосвященному патриарху Великой и Малой Росии и до последних Великого океяну»: «Не имамы бо никакомо прибежища и пристанища, разве господа бога и благочестиваго, и православнаго царя московскаго всеа Руссии самодержца».

За деньги из Москвы он был готов до конца жизни верно служить ей: «Молю вашу святительскую милость, яко да сходатайствуете святым вашим ходатайством милостину и помилование. Аз винен буду всегда, вся дни жизни моея, за православного царя и за вашу святительскую милость господа бога безпрестани просити».

Этим, кстати, не ограничивались просьбы перемышльского владыки. Его посланец должен был также устно передать о том, чтобы принял царь 150 монахов украинской православной церкви на вечное поселение на Московщине: «Поволят де ли отцу нашему архиепископу Исаию со всею братьею от гонений к себе быть».

На это в Москве соглашались. Например, 26 июня 1628 года московский царь Михаил Федорович и патриарх Филарет позволили монахам Печерского монастыря «приезжати им в наше Московское государство и к нам к Москве времянем для монастырского строенья и для милостыни в 5-й и 6-й год... А корму им давати в дорогу до Москвы: архимадриту по осьми денег, а священником и старцом большим — по 5-ти денег человеку на день, а достальным старцом —по 4 деньги человеку на день, а слугам их — по 3 деньги человеку на день».

С тех пор Москва берет под свой контроль и здоровье киевского митрополита. Скажем, в 1630 году командируют врача Гаврилка из Путивля к больному Иову Борецкому в Киев. А тот не только старается воспользоваться разными преференциями для себя лично, но и устраивает на выгодную московскую службу своих родственников. Например, 9 августа 1630 года, как сообщал в письме к царю тамошний воевода, прислал Борецкий в Путивль «на твое государево имя сына своего Ондрея Боретцкого да племянника своего Павла».

Такая зависимость киевского митрополита позволяет Москве уже тогда брать под свой контроль печатную книгу в Украине. Так, 12 декабря 1630 года из Путивля по царскому указу пересылаются в Москву для просмотра книги из украинских типографий. Теперь там фактически будут решать судьбу украинского книгопечатания.

Целый комплекс тщательно спланированной акции по взятию под контроль украинского духовенства, имеющего большое влияние на казачество, со временем дает Москве возможность настойчиво воплощать в жизнь идею подчинения последнего православному царю. 15 августа 1632 года митрополит Копинский, выступая на казацкой раде в Черняховской дубраве, заявил: «И вон где духовный их чин, говаривали им, что где оне поедут на твое государево имя».

Уже через два месяца этот тезис повторяет гетман Андрей Диденко, собравший в Корсуне раду в октябре 1632 года, о которой мы почему-то не упоминаем, как о Переяславской 1654 года: «И собралося черкас в Корсуне з гетманом с Ондрюшком Деденком з 2000 человек, а были из городов лутчие люди: от Белые Церкви полковник Дацко, а с Чегрина полковник Тараско, ис Корсуни полковник Миско Пивоваренков, из Переясловля полковник Олихвер, из Лубен полковник Лавринко, ис Черкас войсковой судья Яцына, из Жолнина же войсковой судья Гиря, ис Киева сотник Кизим и изо всех городов. И приговорили в раде, что им от крестьянские (христианской. — В. С.) веры не отступить; будет на них ляхи наступят, а их мочи не будет и им бить челом государю и великому князю Михаилу Федоровичю всеа Русии, чтоб государ их пожаловал, велел принять под свою государскую руку, а они, белорусцы и черкасы, учнут за свою веру стоять по Днепр».

Эти «лутчие люди», как видим, не только готовы перейти на царскую службу — они уже готовы к тому, чтобы православная вера распространялась только до Днепра. Снова-таки, подсказывали в этом плане те же православные владыки: «Да и киевской митрополит Исаия им, черкасом, о том говорил, чтоб они от крестьянские веры не отступали, а он, митрополит, за них, «учнет бить челом и писать ко государю царю и великому князю Михаилу Федоровичю всеа Русии и к отцу ево государеву к великому государю святейшему патриарху Филарету Никитичю московскому и всеа Русии, чтобы они, государи, их, белорусцов и черкас, пожаловали велели принять под свою государеву руку; и по ево де прошенью государь и святейший государь патриарх их пожалуют, под свою государскую руку примут и веры их не дадут нарушить. Потому в раде и приговорили, что бить государю челом».

Украинское же духовенство через посыльных монахов старалось изо всех сил сообщить об этом царю, небезосновательно надеясь на хорошее жалованье при этом. По этому поводу Пантелеймон Кулиш, в частности, тонко подметит, что «монахи перші возвістили стремління малоросів до нового центру русского світу». Именно они, по глубокому убеждению этого автора, предоставляли в Украине «православно русское направление».

Греко-католиков, кстати, православные не пустили на ту Корсунскую раду никого, «чтоб они об их думу не ведали». По большому счету, чтобы не знали, что и рада дала добро на переселение украинского населения в Московщину, что будет обескровливать Украину. Уже с 1633 года наблюдается тенденция к переходу отдельными казацкими семьями под власть московского царя, которым позитивно воспринимается этот истощающий нашу нацию процесс.

Это не могло быть сопоставимо с бегством нашего крестьянства или горожан на границу Дикого поля или в низовья Днепра, когда создавалось украинское казачество. Тогда беглецы становились свободными людьми. Теперь же переход под власть московского царя означал полное подчинение ему с последующей ассимиляцией украинских беженцев, то есть окончательной потерей их для родного народа.

Понимали ли поставленные по инициативе Петра Сагайдачного владыки восстановленной Киевской православной митрополии, что они ради удовлетворения своих амбиций, измеряющихся количеством полученных в Москве соболей, ведут свою паству в ловушку, из которой будет невозможно выбраться?

Это в Москве хорошо понимали, как можно использовать украинское духовенство, которое будет призывать свою паству бросать родную землю и идти на чужбину работать на единоверного православного. Поощряется тогда царским самодержавием, кстати, и торговля с нашими землями: в 1635 году в Брянске начинают восстанавливать гостиный двор для украинских купцов. На месте сожженного строится такой же и в Севске.

Это приведет к тому, что уже буквально за два года отток украинцев за границы собственного оседания намного увеличится: зимой 1635 года из Черкасс хотели переселиться в Путивль 300 казацких семей, в сентябре 1636 — 32 человека в Оскол...

Особенно этот процесс бурно развивается после поражений казацко-крестьянских восстаний во второй половине 1630-х годов. Документы 1638 года, например, утверждают о желании роменских черкас перейти сначала одиночками, потом десятками, в конце концов сотнями.

В том же году просятся под руку православного единоверного царя монахи Густинского монастыря, беженцы с гадячского городища, а 11 июня 1638 пришли в Белгород 4000 украинцев, прося переселить их «в Красный город на Корочю».

В 1638 году растет поток запорожского казачества и в низовья Дона: «А запорозских черкас у них в Азове и на Дону з 10.000 человек; и ныне к ним в Азов запорозские черкасы идут безпрестанно многие люди. А русских де людей из государевых украинных городов к ним в Азов и на Дон не прибыло нисколько...»

Но когда часть запорожцев попыталась обособиться от донцев, то это закончилось для них плачевно: «...в филипов пост тех запорожских черкас атаман Матьяш учал было бунтовать, и Войска было слушать не учали, и учали у них прошать города в Азове особного и наряду, и хотел было он владеть и жить особно. И они де, атаманы и казаки, поговоря между себя, за то того черкаского атамана Матьяша убили поленьем до смерти и вкинули в Дон. И после де того запорожские черкасы им во всем послушны по-прежнему; а будет де они вперед похотять владеть собою, и им де Войском молчать не будут, и с ними управятца».

Таким образом, стало понятным, что запорожская вольница, положившая начало донскому казачеству, уже не в состоянии была влиять на его верхушку, полностью подчинившуюся московскому царю. А это означало, что и те запорожцы, которые придут на Дон, уже также будут потерянными для украинства. В частности, это касалось тех украинцев, которых грамотой Посольского приказа Московского государства от 25 мая 1646 года поручало белгородскому воеводе Федору Хилкову обеспечить деньгами и отправить на Дон: «...и ты б тех черкас, Тимошку Пушкаря с товарыщи 50 человек, принял и отпустил бы еси их на Дон, а нашего жалованья дал им по 2 рубли человеку из белогородцких доходов. А будет доходов нет, и ты б им дал свои деньги или, где заняв, да им дал, а те деньги тебе, или у ково займешь, отдадут на Москве».

Подобное будущее ожидало и тех, кто переходил на царскую службу уже после того, как побывали на Дону. К таковым относились Григорий Семенюк и Мартьяненко с четырьмя казаками, которые перед этим «служили четыре года в Озове», а в ноябре 1640 года прибыли в Валуйки.

Даже летом 1649 года, когда Украина была на грани наивысшего сдвига («усе, що живе, піднялося в козацтво»), московский царь разослал своим пограничным воеводам грамоты, которыми санкционировал принимать всех украинцев, которые захотят переселиться под его опеку, в том числе и на Дон: «И которые похотят итти на Дон... отпускать их и давать им прохожие грамоты, а в прохожих памятях писать, что те черкасы отпущены на Дон по твоему государеву указу, и воеводы в городех пропускали на Дон без задержанья».

В Москве, по-прежнему, как видим, старались оттянуть живую силу из Украины, укрепляя ею те свои форпосты, которые уже были созданы в ее интересах на границе Дикого поля и в низовьях Дона прежде всего украинским казачеством. Это вместо действенной вооруженной помощи в период национальной революции в середине ХVІІ века.

В первой половине ХVІІ века в Украине накопилось огромное количество революционной энергии, однако не появилось в казацкой среде еще государственной мысли. В частности, не осознала тогдашняя наша элита необходимости учреждения украинского патриархата, который бы стал трезвым советником собственной вооруженной силы, которая, завоевав авторитет в широких народных массах, вполне естественно взяла на себя миссию политического предводительства над ними. В объединении духовного и вооруженного потенциала могло бы уже тогда выкристаллизоваться то политическое руководство порабощенного народа, которое четко определило бы для него путь борьбы за собственную независимую государственность. К сожалению, военный талант Петра Сагайдачного в области государственного строительства родного народа так далеко не простирался, и уже тогда был заложен прецедент переяславской присяги единоверному московскому царю, который больно отзывается и сегодня.

 

* Как можно убедиться по последним событиям, подобные крестные ходы для влияния на решение важных политических вопросов руководство этой православной церкви организовывает и ныне. В частности, совсем недавно верующие УПЦ МП пришли крестным ходом к Верховной Раде Украины, чтобы не допустить принятия решения о статусе религиозных общин, руководящие центры которых находятся на территории государства-агрессора.

 

Владимир СЕРГИЙЧУК,
доктор исторических наук,
профессор Киевского национального университета
им. Тараса Шевченко.