В детстве мои новогодние мечты пахли кобылой Сонькой, вишневой наливкой и маком. Они были порой недостижимы, словно наша ветряная мельница по дороге с Соколовщины на Зеньков. Так вот, в первый памятный Новый год мне хотелось наколядовать пять рублей!.. О, эти деньги я отдал бы бабушке, чтобы она купила в Полтаве на ярмарке настоящие мальчишечьи черные короткие брюки на подтяжках: с лямками впереди, а на спине — чтобы накрест. И я бы тогда смело свои пестрые, абрикосовые и главное — девичьи, забросил бы на соседскую грушу почтальона деда Панька... И надо же было такому случиться, что до пяти рублей мне не хватало всего лишь гривенника (10 коп.)! И по совету старших ребят (они, наверное, что-то таки знали) нас, трех желторотиков, понесло колядовать к черноротой Верке, как ее прозывали на улице...
«Коляд-коляд-колядниця
Добра з медом паляниця
А без меду не така
Дайте, тітко п’ятака».

Так вот, от Верки мы получили не желанные пятаки, а стопку вишневой наливки!..
Нас троих, меня, Тольку и Володьку, нашел на дороге в сугробе снега Панько. Он как раз ехал на конных санях из Зенькова. Бабушка говорила, что вручал меня, как посылку. Когда отошел, первым делом я начал выворачивать, вытряхивать карманы и искать свои кровно наколядованные пять рублей. Но не тут-то было... их будто Панькова кобыла Сонька языком слизала. И не только у меня. Друзья, Толька и Вовка, тоже лишились сумки и денег. Прощайте, черные трусы с двумя лямками впереди, а на спине — накрест!

***

Я уже говорил о старой ветряной мельнице. Она всегда была повернута крыльями туда, куда не ждешь. Когда — на Зеньков, а когда на Артелярщину (оттуда была моя бабушка), а иногда даже на Бирки (где я родился). Там хозяйничал дед Кухвайка, молчаливый, с ног до головы припорошенный мукой: Дед Мороз — так не Дед Мороз, ведь без бороды и обычного красного жупана. К тому же, от Кухвайкиного сердитого «Ич, стерво!..» — все холодело внутри... Мы с Толькой давно вынашивали план пробраться в мельницу и все там хорошенько рассмотреть. Из подслушанного знали, что 31 декабря у Кухвайки «выхадной». И вот мы сказали дома, что поехали кататься, а сами на лыжах махнули к мельнице. За нами было увязался Володька — Толькин младший брат, но отогнали — (далеко ведь — два километра) и пригрозили: если расскажет — не привезем «канхвет».
Солнышко, морозец — доехали без приключений. Пробрались в мельницу собачьим лазом и — о, счастье: с верхотуры, сквозь щели, рассматриваем дорогу на Полтаву, трогаем всякие железные рукоятки и причиндалы, и грудь распирает ароматный воздух...
Выбираемся из норы на свет, а его нет — вьюга, едва отыскали лыжи, а ехать страшно, да и куда? Залезли обратно, в каморке Кухвайки нашли спички, зажгли каганец и, наверное, задремали...
Растормошил нас отец Тольки, а на пороге каморки стояли деды — Панько и Кухвайка. Панько — как обычно, гы-гы, показывал две черные дырки в зубах, а Кухвайка, без белой пыли на шапке, казался еще страшнее. Володька, говорят, держался долго, не выдавал нас. Но «канхвета» не устояла перед грозным бабушкиным: «Будешь стоять в углу, а не елка тебе!» — он сдался: «В мельнице они,.. а меня не взяли!».
Когда отъехали от мельницы, Кухвайка достал из-за пазухи пирог, разломал пополам и дал нам обоим:
— Наверное, голодные как волки! Ич, стерво! — произнес дед в ночь.
Пирог был с маком!.. И Сонька потащила сани в Новый год. До него оставалось каких-то три с чем-то часа... Целая вечность!

Виталий СУДЬЯ.