Под крылом смертного приговора (из воспоминаний брата Левка Лукьяненко Александра)

 

В 1960 году я узнал о политической деятельности Левка, о том, что он на свои плечи взял огромное бремя освобождения украинского народа от вековой колониальной зависимости. Понимал, что эта борьба чрезвычайно опасна, следствием ее могут быть гонение и  в конце концов — тюрьма.

Автор воспоминаний  —  Александр Лукьяненко (ныне покойный) с женой Валентиной, в начале девяностых.

С этой информацией у меня к Левку появилось какое-то новое чувство: любовь, гордость и уважение. В моих глазах он становился гигантом.

Во Львове, на суде, очевидно, дело подсудимых было решено заранее. Реплика «Какая измена! Какая измена!», брошенная мне прокурором, похоже, была подготовкой нас, родных Левка, к самому страшному. Дома я рассказал о суде. Когда-то Левко немного готовил родителей к возможным неприятностям. Говорил и мне, что за такую деятельность ему грозит по минимуму увольнение с работы, а по максимуму — от двух-трех лет, и то превышая все нормы, которые допускают законы.

Реплика «Какая измена! Какая измена!» периодически возникала в моей памяти, отдавалась в ушах и в нервах холодным тембром прокурорского голоса. А родители, услышав от меня эту реплику, очень забеспокоились и насторожились. Мало разговаривали, были грустными.

Прошло несколько неспокойных недель.

И вот однажды в солнечный день чистое небо внезапно закрыла из края в край черная низкая туча. Дождь из нее полил как из ведра, промывая всю зелень до корней, смывая ил на дорогах. А потом так же небо внезапно стало чистым, хоть струи воды  еще и стекали. Голос драча стал снова доноситься из Рудки.

Я был дома, мастерил во дворе. Потом что-то понадобилось, и я пошел в дом. Зашел на кухню. Там, как всегда, было темно от зашторенных зеленым хмелем и старыми деревьями окон. За столом, по обеим сторонам, сидели родители. Со двора, с яркого света, кухня проплыла мимо моих глаз лишь темными силуэтами родителей и я, без остановки, прошел возле них. Когда переступил порог в комнату, заметил, что только что, передо мной, закрылась входная дверь, ведущая на улицу. И сразу мимо окно по дорожке промелькнула фигура Надежды Никоновны, жены Левка. В груди у меня тревожно екнуло. В последнее время мы все с большой тревогой ждали вестей о суде. Когда приходила Надежда Никоновна, каждый раз приносила горькие вести о Левке. Я в нерешительности остановился. Повернулся в сторону родителей, которые так же сидели у стола: отец под образами, а мать ближе к печке. Их лиц не видно было, а по напряженным фигурам и интуитивно я ощутил, что все внимание сейчас на мне, и это еще больше усилило мое волнение. Память восстановила тембр фразы прокурора... Страшная догадка холодной змеей поползла по спине.

Мать поднялась из-за стола, неспешной походкой подошла ко мне, в шаге остановилась и грудным, глухим голосом на одном дыхании произнесла: «Только что приходила Надежда, она сказала, что Левка приговорили к расстрелу».

Она так же медленно повернулась и пошла на кухню к отцу, я остался стоять на месте.

Это был удар врага, удар оккупанта. Холоднокровный циничный удар, на который нельзя ответить тем же. Москва в который раз показала, что она может руководить только средневековыми методами.

И с тех пор, как мы получили это ужасное известие, все для нас перемешалось: дни и ночи, выходные и рабочие дни, все планы стали с ног на голову. Мы были шокированы неожиданной страшной вестью. Настали черные часы невыносимого ожидания, болезненного ожидания, ожидания еще худших новостей... На следующий день я собрал всех родственников и сфотографировал на память о трагизме тех дней.

Если подытожить жизнь Левка, все случаи, когда его жизнь висела на волоске, приходишь к мнению, что его судьба, как ни у кого из нас, братьев, сложилась так, что он становился на весы испытаний не случайно. В будущем это подняло его высоко и при этом дало возможность прожить всю жизнь, до старости, с честью и достоинством и при полном здравии.

Записал Васыль ЧЕПУРНЫЙ.