В работе врачей этого отделения существуют медицинские стандарты и протоколы, но нет стереотипов. Потому что это особое подразделение —  реанимация. Здесь всегда готовы вступить в бой за жизнь человека.
Сюда привозят тяжелых послеоперационных больных, а также со всей области — с острыми панкреатитами, панкреонекрозами, лептоспирозом, ботулизмом,  разных видов отравлениями и в других состояниях между жизнью и смертью. Таковых через отделение проходит ежегодно около двух тысяч. Спасение пациентов, а также еще один массив работы — наркоз во время хирургических операций (а их проводят в больнице более семи тысяч ежегодно) обеспечивают 18 врачей-анестезиологов отделения.


— Чаще всего для обезболивания операций нас задействуют ортопеды, гинекологи, урологи,  отоларингологи, — продолжает знакомить с отделением анестезиологии и интенсивной терапии Черкасской областной больницы его заведующий Павел Бардашевский (на снимке). — Всего в больнице 13 операционных столов. Каждый анестезиолог обслуживает по месяцу одну операционную, двое ежедневно работают в палатах интенсивной терапии, трое дежурят по больнице круглосуточно. Главное в нашей работе — уметь повести ситуацию так, чтобы не возникло осложнений, которые надо будет потом, обливаясь потом, героически преодолевать, — отмечает Павел Викторович.
— Существует ли сезонность заболеваний, с которыми попадают в реанимацию?
— После Майских праздников это пищевые отравления, панкреатиты. Летом — люди с травмированными спинами: ныряльщики, мотоциклисты. Бывают пациенты после укусов змей, пауков, но преимущественно их лечат в районах. Февраль и август — лептоспироз. Это заболевание, смертность от которого очень высокая, возбудителя передают грызуны: зимой они в амбарах, а в жару подтягиваются к водоемам и заражают воду. Лептоспиры проникают даже через неповрежденную кожу и слизистые. Мы в области — центр лечения лептоспироза. В 2016-м было три больных, и один из них умер. В прошлом году тяжелых не было. Осень — грибники. Причем чем меньше грибов в лесу, тем больше грибников у нас. Как-то привезли двух: в одном из жилых массивов Черкасс, прямо на газоне, насобирали и нажарили шампиньонов. Один выжил, другой умер — его и без того больная печень не выдержала. Зима — время пневмоний. За последних полгода постоянно много больных с флегмоной: стоматология очень дорогая по сравнению с доходами людей, поэтому терпят до последнего, когда в процесс воспаления и нагноения уже вовлекаются дно полости рта, шея, средостение.
— На каком уровне оборудование реанимационных палат?
— Мониторы, контролирующие пульс, давление, дыхание, насыщенность организма кислородом, служат нам уже более десяти лет. Это много. Областной совет направил средства на приобретение новых. Надеюсь, скоро у нас они будут. В отделении десять последних лет мы выполняем то, что в народе называют «искусственная почка». В прошлом году через гемодиализ прошли 29 больных. Для плазмафереза, который «чистит кровь», в отделении есть  аппарат «Гемофеникс». Такая помощь необходима аллергикам, неврологическим больным, пациентам с аутоиммунными заболеваниями. Обеспечены мы дыхательной аппаратурой. И в операционных уже работаем на газовых анестетиках, как весь цивилизованный мир. Прооперированные быстро засыпают, быстро просыпаются, и такое обезболивание максимально безопасно. В распоряжении отделения также экспресс-биохимическая лаборатория.
— Что в вашей службе самое сложное?
— Выйти к родственникам и сказать: «Вашего отца (мужа, сына, брата) нет». Потому что если с пациентом происходит непо-
правимое, то постоянно возвращаешься назад, анализируешь: что могло быть скрыто, чего не учли? Как сделать, чтобы это не повторилось? Например, был пациент: у него пасека, но при этом аллергия на пчелиные укусы. Заболел зуб. Вместо того, чтобы пойти к стоматологу, послушал, как одна добрая душа посоветовала приложить прополис. К ночи от аллергии очень распухла щека, однако обратился в больницу только к обеду на следующий день. И через четыре часа умер.
Но чаще бывает, когда привозят сине-черных, и делаешь все, что положено. По формальным признакам уже все усилия тщетны. Но делаешь по-человечски. Как когда-то учила меня анестезист Любовь Васильевна Нечипоренко, когда я пришел в интернатуру. Она наставляла: лечить можно двумя способами — по-книжному и по-человечески. «А как это — по-человечески?» — допытывался я. Говорит: «Так, как пишет книжка, как гласят протоколы, но с человеческим отношением». И бывает, что безнадежный пациент оживает. Лежала у нас женщина: слегка оцарапала руку. На второй день рука напухла. На третий — еще больше. Потом пневмония, сепсис. К нам попала из райбольницы, по состоянию — больше «там», чем «тут». Почки стояли, сердце останавливалось, аппарат за нее дышал три недели, она вся распухла. Месяц у нас, потом профильное отделение. С помощью врачей выжила, выписали домой.
— Рассказывали ли вам пациенты, выведенные из состояния клинической смерти, что они видели? Это всегда интересует людей.
— Никто не рассказывал. Если пациента удалось вернуть к жизни, то такого не бывает, как некоторые себе представляют из научно-популярных фильмов, что оживший открыл глаза и сразу делится пережитым в состоянии клинической смерти. В основном пациент еще должен выздороветь от послереанимационной болезни, чтобы мозг стал более или менее адекватным. Недавно у мужчины произошла сердечная смерть. Нам удалось его реанимировать. Только через месяц отправили домой.
— Смотрите ли вы сериалы об экстренной медицине, наподобие «Доктора Хауса»?
— Сериалов не смотрю, но о медицинских имею представление. Тот же «Хаус»: поначалу мне было интересно, как врачи на экране мыслят. Но это не совпадало с моими представлениями о том, как надо действовать. Сериал сделан на обывателя, ради яркой картинки, ради развлечения, а не для отражения медицинской реальности.
— Как профессия накладывает свой отпечаток на поведение, восприятие — то, что называют профдеформация?
— На этой работе или быстро выгоришь, или отключаешь эмоции. Когда идет реанимация, некогда ахать и охать. Мне отец (он был инженером) говорил когда-то: «Ты как начал работать анестезиологом, то стал такой… Словом, зачерствел». Да, замечаю, что мои «локаторы» настроены на критические сигналы, которые могут означать угрозу жизни человека. Все другие жалобы мозг воспринимает как мелкие (хоть они остро важны в этот момент для собеседника). Сложно перестроиться на другой болевой порог. Хотя это не всегда спасает от профзаболеваний: прежде всего гипертонии — думаю, нет анестезиолога, которому за 40 и он бы не принимал гипотензивные средства.
— У вас фактически нет текучести врачебных кадров. Что притягивает и не отпускает из не-
простой профессии?
— Доверие людей, общее уважение, ощущение того, что в жизни ты делаешь важное дело. Потому что, перефразируя поговорку, можно и так сказать: от тюрьмы, сумы и реанимации не зарекайся. В то же время человек случайный на эту работу не идет. Как говорила когда-то мама моего однокурсника, сама врач: «Ребята, вы должны понять, что в медицине чистое и белое — это только халат, и то сразу после того, как его постирали». А тем более в интенсивной терапии: это запахи гнойно-септических ран, человеческих выделений. Это изменение характера больного — от болезненной плаксивости до агрессивности (разве не бывало, что летел наш врач в угол от кулака крупногабаритного пациента?). И ошибка врача видна сразу, потому что у нас редко лечение продолжается месяцами. Все мои коллеги разные, но нет такого, на кого бы я не мог положиться. Один начитанный, у другого руки мастера, у третьего интуиция такая, что он зайдет в операционную именно тогда, когда через минуту будет нужен… Дольше всех в отделении работают Людмила Ивановна Коваль и Геннадий Иванович Лебедев. Кстати, анестезиологи нашего отделения имеют 12 публикаций в международных сборниках, 15 — в центральных профессиональных периодических изданиях, 27 зарегистрированных рацпредложений и изобретений.
Ничего так не держит в этой профессии, как то, что ты кому-то помог. Лет пять назад попала к нам женщина из райцентра Монастырище, лет уже за 70. Несмотря на ее возраст, удалось выходить. Прошло полгода. На Пасху меня зовут к выходу: говорят, какая-то старушка пришла. Я ее забыл. А она напомнила: «Я такая-то, лежала у вас с тем-то. Привезла вам пасочку». Она ехала через всю область... Ради такого, наверное, стоит на эту работу ходить, — говорит Павел Бардашевский.
Среди медиков существует «поверье»: если врач смог проработать анестезиологом в течение трех—пяти лет, он и дальше остается в этой профессии.
Помню, как первый анестезиолог, основатель нашего отделения, когда праздновали его 85-летие и администрация поздравляла уважаемого ветерана, по-
просил: «Сделайте мне подарок: дайте мне возможность поработать еще лет пять…». И это была не шутка.

Фото Олега ГАНИНА.