Cкажу сразу, что в образе Николая, или скорее — Коли, наивного паренька из полесской глубинки — главного героя нового романа Евгения Хотимчука «Калиновий щем» (Луцк, «Бібліотечка «Вісника», 2019) — в чем-то узнал и себя, старшеклассника конца 60-х годов прошлого века.

Потому что так же пыхтел над первыми своими заметками, которые по почте отправлял в редакцию райгазеты, так же с трепетом брал в руки каждый свежий номер, который приносила почтальон, и искал публикацию с моей фамилией, так же смотрел на местных газетчиков, словно на небожителей. Уже с девятого класса решил, что с журналистикой разминуться не смогу — это как непостижимая внутренняя ворожба. Потому и последние школьные летние каникулы провел не на морском побережье или на отдыхе в Карпатах, а на колхозных полях, на фермах и сенокосах, где и черпали тогда информацию газетчики районных газет. Днем встречался с людьми, а ночью отписывался.

Возвращаясь к роману, скажу, что наш герой Николай Тымчук окончил школу плохо — аж шесть троек. Математика подвела, а немецкий вообще чуть не завалил. Учительница смилостивилась — не поставила двойку. Но обозвала «лежнем, неробою». «Отоді у мене зародилася потаємна мрія — поступити в університет, таки вивчити німецьку і написати вчительці цією мовою лист. Але головний орієнтир — журналістика — був святим і непохитним».

А в советские времена журналистика относилась к элитным профессиям, как космонавтика. Вступительный конкурс достигал двадцати или даже больше абитуриентов на место. А получить специальность журналиста в Украине можно было лишь в двух университетах — Киевском и Львовском. Поэтому наш герой понимал, что попасть туда он не смог бы даже с помощью волшебной палочки.

И здесь судьба смилостивилась — его приглашают на работу в райгазету. Дескать, не боги горшки обжигают. Написал первый материал о работе пионерлагеря. Заместитель редактора перечитал и сказал: «Ніби воно все й правильно, але трошки не так». Новичку не хватало журналистских «перчинок», конкретности, легкости письма.

Действительно, он звезд с неба не хватал. Но пренебрежительность сотрудника районки Аркадия Лысюка его добила: «Не годиться, наївно, примітивно». Хотя почти все, что три раза в неделю выплескивали тогда на читателя районные газеты, было «наивным и примитивным». Написал заявление на увольнение, хотя «таке було відчуття, що життя зупинилося».

Несмотря на все, у Николая родилась вторая большая любовь — «до творчості, що нічим не поступалася тій першій і неповторній — до Інни».

Можно только представить, что чувствовал паренек из глухого полесского села, когда услышал, что его зачислили на первый курс университета. «Я зумів, я добився свого, я вирвався, піднявся над тими сірими зграбками. Найголовніше — що переміг себе».

Автор показывает, как неподдельная любовь вела главного героя к победе над собой, как закаляла его характер. Как помогала выходить победителем из сложнейших ситуаций.

«Саме вона, Інна, покликала мене в журналістику, в університет. І хіба це має якесь значення, залишається десь поруч, чи знайшла вже собі іншого. Але ж для мене вона не зникла. Головне, що вона десь є, моя перша любов, моя опора і сила, котра зовсім не видима, а така міцна, надійна».

Инна уехала с родителями в Крым. А вместо нее запала в душу другая зазноба — молоденькая студентка музучилища Юля. И хоть кажется, что Николай и шага не может ступить без этой юной бунтарки, он... готовится к свадьбе с Надей. И сомнения все больше мучают его, грызут совесть юноши: как все сложится дальше? Потому что уже тогда чувствовал себя «незатишно, всередині вселилась якась роздвоєність. Не розумів, не йняв віри, що це надовго, що буде отак балансувати між двома полюсами, переховуватися, хитрувати, брехати». Словом, жить двойной жизнью. «Тоді ще не доходило, воно прийде значно пізніше. Неправильне, нерозумне рішення буде мстити протягом усього життя».

И это раздвоенность между законной женой, которая на выходные приезжала изо Львова, где продолжала обучение, и той самой любимой. И не верь после этого известной поэтессе, которая написала: «Жінка твоя, а я — твоїша».

«Коли любиш, справді хочеться ту людину дивувати, робити їй приємне, дарувати радість і щастя. Справді зіроньку з неба дістати», — так размышляет герой. Но за любовь надо бороться, а не ждать, что все сложится, как ты захочешь. Как раз бороться Николай и не умел. «Надя не могла не помічати моєї холодності. Часто траплялися сварки, скандали. І тут з’явилася єзуїтська ідея: все зробити, щоб вона мене зненавиділа».

В «Калиновому щемі» не стоит искать сюжетных завихрений, от которых перехватывает дыхание. Здесь все, можно сказать, прозаичное, как и в будничной жизни, хоть и не без своих перчинок, которыми выступают любовные коллизии. Да и в каждом мгновении жизни своих героев автор хочет найти ту внутреннюю мелодию, которая ассоциируется с нашим призванием в этом недружелюбном и вместе с тем прекрасном мире.

Произведение написано легким, доступным языком, без синтаксических излишеств. Своими лексическими особенностями, своей композиционной структурой он чем-то напоминает непридуманные истории из жизненных перекрестков, которые подает ежемесячник «Люди і долі», где, собственно, и печатались фрагменты нового романа до его появления отдельной книгой.

Кульминация произведения — последние встречи главного героя с его юношескими симпатиями. С Юлей, которая уезжала со своим мужем навсегда в Чехословакию, он прощался в одолженной квартире. Тымчук накрыл стол, Юля принесла чешское пиво (страшный дефицит в те времена), импортный коньяк. Видно, что готовилась к встрече, поскольку сделала шикарную прическу, надела белую блузку с кружевом. И как на исповеди девушка признается, что была в Николая влюблена, а он все испортил — побежал под венец с другой. «Мені було боляче все те слухати, але то — свята правда. І нікуди від неї не дінешся... Не треба нарікати на долю, коли сам нічого для неї не зробив». Они танцевали, ласкали друг друга руками и поцелуями... Но интимной близости не было. «Ти мені близький, дорогий, — вивільнившись від мене і сівши на ліжку, голосно сказала: — Але не хочу починати своє нове життя зі зради. — Ти вважаєш це зрадою? — здивувався. — Хіба ми обоє не заслужили на таке щастя? — Пробач, але так не можу, не зумію жити з цим».

Но когда Николай, снедаемый страстью, еще раз попробовал добиться Юлиной взаимности и, казалось, таки добьется своего, резкая боль ножом пронзила его тело. Юля «впилася зубами у біцепс моєї правої руки. Мало не відкусила його. Заледве не втратив свідомості. Жахливий крик вирвався з моїх вуст».

Таким было прощание с Юлей. А с Инной — другая история. Когда Николай уже стал известным в журналистских кругах и в литературной среде, друзья-белорусы пригласили его на юбилей известной газеты в Бресте. Там, как выяснилось, и жила с семьей Инна. Там через много лет снова свела их судьба. А на следующий день — прощальная встреча. Они ничего не скрывали друг от друга.

«Знаєш, у мене чудова сім’я, гарні діти, — заговорила Інна тихо-тихо, — а чоловік — просто прекрасний, любить мене, я — його, але таке відчуття, що життя пройшло мимо.

Мені ж захотілося сказати, що справді чогось добився в житті, Але любов пройшла десь стороною. Перша сім’я таки розсипалась, як жменя сухого піску. Друга... Ай, що там згадувати. Тому промовчав».

Почему так произошло? Случайность? Не совсем. Дело в том, что все тогдашнее общество, а журналисты — особенно, жило под саркофагом двойной морали. На кухнях говорили одно, а писали в СМИ совсем другое, так, как «подсказывали» партийные документы того времени. Такая идеологическая радиация, конечно, портила даже самую талантливую личность. И та раздвоенность проявлялась в семейных отношениях, во взаимоотношениях с друзьями и коллегами. Правда, гениально написала Лина Костенко: «Нелегко, кажуть, жити на дві хати. А ще нелегше — жить на дві душі».

Вот потому и любовь у нашего героя прошла стороной, лишь зацепив его своими чарами. Словно радуга после теплого майского дождя на противоположном берегу реки. Потому что любовь не терпит фальши и раздвоения.