На снимке: Кристина Федорак и Александр Бегма в спектакле «Verba».

Фото предоставлено театром.

Уникальная премьера в столичном театре имени Ивана Франко — «Verba» по пьесе Леси Украинки «Лесная песня»

Это хочется смотреть глазами паука. Потому что многогранность постановки невозможно постичь простым человеческим зрением, для этого нужны как минимум четыре пары глаз. А собственных мало, чтобы уловить все, что видишь, когда впервые смотришь спектакль «Verba» Сергея Маслобойщикова.

Его начало было очень напряженным для меня, поскольку я старалась одновременно смотреть-фиксировать-анализировать-проживать. Каждую деталь. Каждую метафору, предложенную автором. Это словно впервые оказаться в горах. Или читать Жадана. Или смотреть, скажем, Ходоровского. Но если Ходоровский дает перенасыщенный цветами мир, то «Verba» Маслобойщикова — мир обесцвеченный. Даже обескровленный. Как склад пиломатериалов. Или припавшие пылью карточки в каталогах старых библиотек. Асимметричные срезы деревьев на подвижном круге, опилки и сухие ивовые ветви — это пространство-метафора, объединившее философское обобщение и конкретику времени и места действия.

***

На таком фоне особую выразительность приобретает слово. Нет, его не раскрашивают декламаторством, а доносят так, как оно рождается, — естественно. Это самое сложное в театре: чтобы слово было свободным дыханием, простым, как беседа за кофе, и значимым, как на горе Сион. И это то, что мало кому удается в постановках классических украинских текстов. Особенно — поэтических, отягощенных слоем стереотипов. В «Verbi» это получилось. Режиссер перестраивает композицию «Лесной песни», меняет местами картины, играет с персонажами, при этом сохраняет смысл и открывает подтекст драмы. В его руках слова Украинки, отряхнувшие библиотечную пыль, живут естественно. В продуманном режиссерском тексте непринужденно существуют и актеры, создавая в одном монологе по несколько картин и образов. Вот только что говорил дядя Лев, а я уже слышу Лесовика. Да и сам Лесовик очень похож на дядю Льва, и наоборот. В этих многочисленных переходах, когда не ждешь следующей реплики, а просто проживаешь историю вместе с героями, происходят открытия. Порой — ошеломительные.

***

Появляется кто-то, похожий на дядю Льва и Лесовика, зовет Мавку в страну забвения... словами Шекспира. Шекспир?! А зачем было его в «Лесную песню» вписывать? Через мгновение понимаю — это текст «Лесной песни». Это Леся Украинка! И тут же новое открытие: может, взглянуть на тексты Украинки сквозь призму Шекспира — это и есть ключ к сценическому прочтению ее произведений? Не только этой, а всех драм. Сознательно или подсознательно, режиссер нашел этот ключ. И трагедийное в «Лесной песне» зазвучало в полный голос. Поэтическое, жизненное и философское в ней тоже переплелось. Особенно в линии Мавки.

По-разному трактуют этот образ в театре. В Мавке Маслобойщикова и Кристины Федорак есть убежденность веры. Чистая уверенность в том, что мир именно такой светлый, каким она его видит. И потому ей сложно подобрать другие слова, кроме поэтических. Собственно, для Мавки в ее словах и поведении — никакой поэзии. Это ее быт. Просто он необычен для людей. Когда она говорит о любви или о душе, понимаешь, что для нее это абсолютно естественные вещи. Только реакция Лукаша (Александр Бегма) напоминает: в мире людей не говорят так и о таком. Ни о чувстве, ни о сокровищах души. «...Печально, что не можешь ты своей жизнью до себя доравняться», — говорит Мавка Лукашу. Без нажима и пафоса. Но в простой интонации, в выразительности мизансцены значимость этих слов дорастает до откровения. Это уже не о Лукаше. Не только о нем. Это о нас, украинцах. Современниках автора пьесы и автора спектакля. О людях, способных на возвышенность Лукаша и его подлость.

***

А Лукаш раздвоен между этими полюсами. Между душой и бытом, Мавкой и Матерью. Его личность «не достроена», как и его дом у леса. И будто знак этого — широкая свежая доска на верстаке. На ней можно писать стихотворения. Или рисовать цветы. Мавка длинными черными волосами обтирает эту доску (будто грешница, омывающая ноги...). Она это делает медленно. Страстно. Появляется Лукаш. Обнимает ее со спины. Такие интимные объятия означают только одно... Она льнет к нему всем телом. Ее локоть — на верхнем краю доски. Его рука ложится сверху. Он ведет ее рукой по доске. Ведет еще раз. И еще раз. И еще. Быстрее. Скрипка звучит низко-назойливо. Это напоминает циркулярку. На которой распиливают друг друга, чтобы построить мир мертвых вещей.

***

Жителей леса уже «распилили», они уже часть мертвого мира. Их слова, пластика, поведение подчеркнуто нездоровые. Будто в каком-то барочном фрик-театре, где все утрировано. Здесь тексты и тела существуют совсем иначе, чем у еще живой Мавки: декламация, вихляющая походка, зловещий хохот, ирония, сарказм. Русалки, Потерчата, Лесовик, Тот, кто... существуют как единый организм, такое жуткое создание, которое не живет, а лишь напоминает о жизни. Порой они избавляются от своего защитного паясничанья. Как Тот, что... (Иван Шаран), когда проживает историю Перелесника. Историю, которой не было в тексте Украинки, но которая ее словами и в режиссерском решении «наглядно» показывает, что человек способен сделать с живым существом. Или как Русалка полевая в сцене жатвы. Эта сцена словно намеренно растянута, доведена до высшей драматической точки. Чтобы выражение глаз Русалки (Марина Кошкина) показало ее настоящую. И запомнилось. Чтобы на убийство природы/чувств/надежд мы посмотрели глазами убитых. И чтобы Мавка принесла кровавую жертву своей любви. По собственной воле.

***

Воля — ключевое слово. Для творчества Леси, для спектакля. Я бы сказала, для украинцев. Воля как свобода и воля как решимость, желание, власть. Когда все эти воли объединяются, мы становимся непобедимыми (в сердце у нас есть «то, что не умирает»). Но когда над поступками властвует чужая воля, то до свободы никак не дорасти. До самих себя не... У Мавки есть воля-свобода и воля-решимость. Она может покинуть лесной народ и пойти за любимым. Она действует самостоятельно. Лукаш — нет. Потому что его воля убаюкана (буквально). Кто же убаюкал? Мать. Она в спектакле — невероятная. У нее тоже есть воля. Воля-власть. Она тоже может практически все. Мать, созданная режиссером Маслобойщиковым и актрисой Анжеликой Савченко, — это верховная жрица какой-то древней веры. Такая не только сына, но и весь белый свет способна убаюкать и сделать соломеннодухим.

***

В образе Матери режиссер с актрисой достигли невероятного: наконец показали, что весь ужас типичных для украинской классики свекровей не в брани (в современном обществе это почти норма). Страшно, когда богоподобная женщина творит не божеские дела. Страшно, когда такая могущественная женщина воспитывает раба. Страшно, что у нее есть «апостолы»-последователи. Ведь Килина — продолжение Матери. В обеих ролях — одна актриса. Переход из одного образа в другой преисполнен магической ритуальности. Будто перерождение все той же темной жрицы. Она входит в «кокон» платья Матерью и выходит из него молодой обольстительной женщиной. И тогда уже Лукаш-сын становится Лукашем-мужчиной, которого жрица вырастила себе для продолжения рода. Как во всякой темной магии, для полноты ритуала нужна жертва. Это, конечно, Мавка (а кровь уже пролилась, на жатве). И это — лишь одна из возможных трактовок. Если же взять украинские и мировые архетипы, если провести параллели с другими женскими образами в произведениях Леси Украинки, то на одном только этом режиссерском решении можно порядочную исследовательскую работу защитить...

***

Ритуал перерождения завершается знакомством Килины и Лукаша. И это — полноценная трагедийная кульминация спектакля. Высокая и темная фигура Килины на первом плане, мелодичные перезвоны ее платья, которые напоминают колокольчик Матери из предыдущих картин. Лукаш, который на коленях служит своей новой богине. И Мавка. Она все видит и ничего не может сделать. Ее беспомощность и боль кажутся осязаемыми. Победный вокализ Килины льется в зал. Гортанный крик Мавки срывается в высоту.

***

Все события после этого — будто состояние после большой потери, большой ошибки или тяжелой битвы. Когда уже ничего нельзя изменить, но еще хочется выяснить — как же так. Ветви ивняка, под которыми вначале изгибалась Мавка (как под костями умерших родственников), здесь становятся ложем для новых ритуалов Килины-ведьмы. Образ брачных отношений Мавки и Лукаша — доска на циркулярке — развивается дальше, и финальная мизансцена по-новому раскрывает его символичное значение. Все это еще больше усиливает впечатление первых минут: я хочу еще раз посмотреть спектакль, побыть с этой игрой образов и ассоциаций. Я бы сплела тоненькую сеть где-то здесь и смотрела бы глазами паука, снова и снова. Если бы не одно «но». В финале не остается места даже паукам. Только мысли прядутся дальше. О месте на своей земле. И о том, суждено ли нам доравняться до самих себя. Дорасти до своего Шекспира.