«Ой догнав, догнав би літа молодії в калиновім мості...». 1959 год. Молодые мушкетеры Института литературы (слева направо): Алексей Мишанич, Ярослав Дзыра, Леонид Махновец, Василий Шубравский.

Фото из частной коллекции Я. А. Мишанича.


Леонид Махновец — аспирант Института литературы (1950). Вышиванку вышил сам.

Фото предоставлено Центральным государственным архивом-музеем литературы и искусства Украины.

Сегодня в киевском Музее книги и книгопечатания Украины состоятся мероприятия, посвященные столетнему юбилею известного литературоведа, историка, библиографа и археолога Леонида Махновца (1919—1993). Короткий доклад о жизни и научных достижениях ученого, который сделал заместитель директора по научной работе Института литературы имени Т. Шевченко НАН Украины, доктор филологических наук Николай Сулимa, и материалы, которые собрала к юбилею научный сотрудник Музея книги, кандидат филологических наук Галина Карпинчук, позволили уточнить «темные места» в биографии юбиляра и понять тайные, скрытые от постороннего глаза смыслы его творческого кредо.
А «белых пятен» в жизни ученого было много.

Чем провинился «Сковорода»?

В июне 1973-го доктора филологических наук Леонида Махновца вдруг уволили из Института литературы Академии наук, где он плодотворно работал полтора десятка лет. Везде пишут, что причиной стала его монография «Григорій Сковорода», вышедшея в холодном декабре 1972 года и появившаяся в книжных магазинах уже после новогодних праздников.

Книга действительно стала событием!

Удобного, карманного формата in oktavo, в мягком переплете цвета темной охры — под тон пожелтевшей от времени страницы старой рукописи, эту книгу летом 1973-го изъяли из всех магазинов и библиотек, так же, как незадолго до этого репрессировали культовый роман Ивана Билыка «Меч Арея» (1972), тогдашнее «евангелие» студентов-историков — «Збройні сили України першої половини XVIII століття» (1969) Елены Апанович, а со временем — и легендарную книгу бывшего первого секретаря ЦК КПУ Петра Шелеста «Україно наша радянська».

Пополнив перечень Индекса запрещенных книг, произведение Махновца сразу же стало раритетом. В Киеве «Сковороду» вы могли приобрести только на черном книжном рынке, который в выходные действовал возле затянутой в коллектор реки Лыбедь, недалеко от Воздухофлотского моста. Да и то, как тогда говорили, только «по большому блату».

Но главное — книга стала научным прорывом. В ней — целая россыпь открытий, уточнений, забытых имен. Уже одно то, что ученый исправил все неточности канонического жизнеописания молодых лет Сковороды и фактически заново написал начало биографии поэта-философа, вывело книгу в первые строки рейтинга научных исследований о странствующем философе (а произведений о нем, к счастью, сотни).

Сегодня «Сковороду» легко скачать в Интернете. Но как бы внимательно вы ни читали книгу, как бы ни искали крамольные мысли между строк, как бы ни вертели в руках в поиске тайных смыслов, сегодня ничего антисоветского в ней не найдете.

Это — одно из «белых пятен» в биографии Леонида Ефремовича. Правда, туман немного развеивают в отделе древней литературы.

— Уволили за оценки, которые Леонид Ефремович дал Екатерине II, — раскрывает секрет Полишинеля бывший завотделом древней литературы Николай Сулимa.

Рассказывают, тогдашний директор института Николай Шамота, «непримиримый к отклонениям от линии партии», просто рвал и метал — так был возмущен тем, что позволил себе его подчиненный о Екатерине II. Еще одна версия — долго упражнялся в злословии новый секретарь ЦК КПУ по идеологии Валентин Маланчук.

В монографии действительно много острых филиппик в адрес как русского царизма, так и отдельных «царственных лиц» времен Сковороды. Больше всех досталось Екатерине II. Самое обидное — на странице 99-й. И если ученого уволили «за Екатерину II», то за вот этот пассаж:

«9 лютого 1744 року до Москви на запрошення Єлизавети прибула із міста Штеттіна (Щеціна) голодранка, яка не мала навіть постільної білизни, ангальт-цербстська принцеса Софія Августа Фредеріка, або, як її називали, Фіке, зі своєю матір’ю, шпигункою прусського короля Фрідріха II. Ця Фіке, із зачучверілого роду, призначалася стати дружиною Петра Федоровича (...) Отже, Сковорода був свідком того, як робила перший крок до російського престолу лицемірна і жорстока німфоманка Фіке, вона ж — Катерина II. Він добре знав ту, що потім накине тугий зашморг кріпосництва його народові, яка знищить славну Запорозьку Січ, закатує Пугачова, зажене в Сибір Радищева за його «Подорож із Петербурга в Москву».

Но такая причина увольнения удивляет. Ведь негативная оценка Екатерины II — это старая добрая шевченковская традиция! Знаменитая поэма «Сон» («У всякого своя доля...») была в школьной программе:

«...Тепер же я знаю:

Це той первий, 

що розпинав

Нашу Україну,

А вторая доконала

Вдову сиротину.

Кати! Кати! Людоїди!»

Эти строки ежегодно читали миллионы украинских школьников, и реки не текли вспять, и камни с неба не падали. Поэтому Николай Захарович мог по сто раз на дню не соглашаться с Тарасом Григорьевичем, но слово Шевченко весомее мнения Шамоты. Маланчук мог запретить какое угодно произведение, но не поэму «Сон», любую книгу, но не «Кобзар».

Что же случилось на самом деле? Чтобы понять это, нужно рассмотреть «Сковороду», как говорится, в интерьере того тревожного времени.

O tempora, o mores!

Когда Махновец только взялся за «Сковороду», Никита Хрущов уже несколько лет был «пенсионером союзного значения». Но в СССР еще проходили демократические изменения, которые с легкой руки советского писателя-антифашиста, коренного киевлянина Ильи Эренбурга назвали хрущевской «оттепелью».

У нас, в Украине, «оттепель» вообще стала новым Рисорджименто — настоящим возрождением национальной культуры. Тогда активно возвращали гражданские права украинскому языку, снова вошедшему в делопроизводство и научные студии. Под Киевом создавали крупнейший в Европе скансен — Музей под открытым небом в Пирогове, а в Запорожье, на острове Хортица, — Музей истории Запорожского казачества.

Эти и многие другие изменения инициировал лично первый секретарь ЦК КПУ Петр Шелест. Неизвестно, как бы все сложилось дальше, но в конце 60-х над Петром Ефимовичем взошла несчастливая звезда. Все было против него. Брежневу как раз захотелось подсидеть земляка — председателя Верховного Совета СССР, авторитетного Николая Подгорного. Но его активно поддерживал Киев, поэтому сначала надо было съесть Шелеста. Тем более в Кремле многим не нравилась его «самостійність». Главное же, Бархатная революция в Чехословакии (1968) не на шутку напугала Кремль, и там решили — пора «закрутить гайки». Словом, в Москве решили «любой ценой, но вытолкнуть Шелеста из Украины». После трех лет активных интриг весной 1972-го это удалось.

Для нашей темы здесь важны два момента.

В 1970-м в Киев прислали нового главу КГБ УССР — печальноизвестного генерала Федорчука. Уроженец Киевщины, украинец, этот наш землячок отмечался тем, что всеми фибрами своей солдафонской души ненавидел все украинское. Уже в январе 1972-го Федорчук инициирует массовые аресты украинских диссидентов.

Второй момент связан с радикальным изменением политики в сфере культуры. Тон и направление этих изменений задало заседание Политбюро ЦК КПСС, состоявшееся в марте 1972-го. Больше всего Шелеста били за языковой вопрос. Один из партийных сановников заявил: «В Украине слишком много вывесок и объявлений на украинском. А чем он отличается от русского? Только тем, что искажает русский! Так зачем он нужен?». Косыгин «риторически» спрашивал: «Непонятно, почему в Украине в школах должны изучать украинский язык?». Били и за то, что в республике есть туристические экскурсии по древним городам. Но больше всего на том Политбюро всех возмутило, что Шелест «до сих пор не посадил Ивана Дзюбу» — за книгу «Інтернаціоналізм чи русифікація?».

В том же духе битых семь часов Шелеста били и в июне 1972-го на заседании Политбюро ЦК КПУ. Доходило до смешного. Футбольные репортажи на украинском языке признали «проявлением национализма». А праздничное исполнение колядок, которые пел хор «Гомін», назвали... «националистическими обрядами».

Начались репрессии. Ивана Дзюбу бросили за решетку. Уволили с работы многих ученых. Только за следующие полтора года рассыпали набор 600 художественных и научных книг. Происходили постоянные «чистки» в творческих союзах. Свернули строительство скансена на Хортице, закрыли многие другие проекты. Тема Запорожской Сечи становится едва ли не табу... O tempora, o mores! — О времена, о нравы! Так бы воскликнул оратор Цицерон.

Леонид Махновец и до этого в своих работах не забывал уколоть разок-другой русский царизм. Острота же этих оценок в «Сковороді» становится абсолютно публицистической и звучит, как громкая пощечина крепостническому режиму. Антитеза ему — «славна Запорозька Січ», где царила демократия.

Рассказывая о харьковском периоде жизни Сковороды, ученый упоминает белгородского епископа Крайского — «землячка із Києва». Махновец так его характеризует: «землячок завзято трудився на жандармському поприщі»; был «членом следственной комиссии тайных разыскных дел»; «вів люті кампанії цькування і деяких вчителів, і студентів», и вообще людей свободолюбивых и морально чистых.

Дальше ученый рассказывает еще об одном землячке из Киева — новом митрополите Миславском. Только приступив к командованию Харьковским коллегиумом, он сразу же начал «гоніння проти української мови». В частности в учебных работах студенты должны были «предельно удаляться от грубага наречия» (то есть, украинского языка). 

На кого намекал ученый? Крайский очень напоминает современника-землячка Махновца — генерала Федорчука. Землячок Миславский похож и на Шамоту, и на Маланчука...

Это был Эзопов язык. И новая власть хорошо ее понимала.

Николай Сулима открывает старенькую папочку личного дела Леонида Махновца, которая хранится в архиве Института литературы, и, подсматривая в нее, рассказывает:

— 29 мая 1973 года состоялось заседание ученого совета института. Леонида Ефремовича обвинили в том, что он «систематически уклонялся от участия в общественной жизни», в своем разделе уже сданной в «Наукову думку» работы «Художність давньої української літератури» (1971), выступлении на VII Съезде славистов и монографии «Сковорода» он «допустил грубые методологические ошибки»... Как правило, ученые советы проходили формально. Но этот напоминал заранее спланированную расправу. Во время голосования двое членов совета проголосовали за то, чтобы Махновец и дальше оставался старшим научным сотрудником ИЛ, один — воздержался, 16 — признали коллегу недостойным занимать свою должность...

Через месяц, 20 июня, Леонид Ефремович был уволен и покинул стены института.

...И здесь перед нами — новое «белое пятно»: как он, благополучный доктор наук, решился бросить вызов политическому режиму?

Мальчик с Казацкого кута

Детство Леонида Махновца прошло в селе Озёра Гостомельского уезда, в 30 километрах от Киева. Когда-то село со всех сторон окружал ряд небольших озер, отсюда — и название. Еще в конце XIX века водоемы обмелели, превратились в болота, многие из них исчезли, и Леонид бывал на берегах только трех, это — Болице, Куманское и Школьное.

— От Куманского идет длинная дорога к центру села. Это улица Шевченко. По ней Леонид ходил в начальную школу, только тогда она носила имя Великого Шевченко, — рассказывает заведующая местной библиотекой, краевед Ольга Фурсенко, кстати, дальняя родственница ученого. — Но часть села, где жили Махновцы, называли Казацкий кут. Озёра — село старое, помнит еще времена Богдана Хмельницкого...

Отец мальчика, Ефрем Алексеевич, работал на земле, затем — учетчиком и бухгалтером. Мать, Мария Даниловна (Зубрицкая), — учительницей начальной школы. Они воспитывали двоих детей, и молодая семья казалась самой счастливой на всем Казацком куте. Но...

— С началом коллективизации, в 1930 году, в селе и соседних хуторах раскулачили 28 семей, всего — 152 крестьян, каждого десятого жителя Озёрщины, — продолжает Ольга Фурсенко. — В самих Озёрах в кулаки записали 14 семей. Под жернова репрессий попали и Махновцы. Их выслали на север, в Вологодскую область. Ефрема со временем отправили на Беломорканал — первую в Союзе «стройку коммунизма» и первую, где режим задействовал «дешевую рабочую силу» — заключенных-преступников и ссыльных.

Мать решила бежать. К счастью, она сохранила одну ценную в то время вещь — будильник. Продала его, купила билет на поезд... Бежали тогда многие, большинство из них задерживали и отправляли назад. Но Мария Данииловна, умная и энергичная 36-летняя женщина, перехитрила охранников. Вместе с детьми поехала не на юг, а в Ленинград, куда дорогу не перекрывали. И уже оттуда — в Украину. Сначала работала в Гуляйполе и других селах Запорожской области. Потом — на Николаевщине, затем — в Буче под Киевом.

Ученый очень любил родное село, даже взял себе литературный псевдоним — Леонид Озерный. Вероятно, те же чувства испытывали и все его родные. Но в Озёра семья Махновцев уже никогда не вернется...

— Видела Леонида Ефремовича только раз, — вспоминает Ольга Фурсенко. — Как-то забежала на минутку к бабушке — Татьяне Перехрестенко. А там стоит во дворе незнакомый пожилой мужчина. Вежливо представился. Поняла — родственник, поскольку девичья фамилия бабы Тани — Махновeц. Я потом расспрашивала, почему ничего не слышала о Леониде Ефремовиче. «Потому что его родителей у нас и вспоминать боялись. Их же объявили «врагами народа», — объяснила бабушка. А еще старые пьяницы врали, будто Григорий, младший брат Ефрема, был у петлюровцев, а потом — у гостомельского атамана Орлика. Поэтому и ты молчи! Ни единого слова! Никому не говори, что видела здесь Ефремовича.

Ольга Григорьевна долго собирала устные рассказы и документальные данные о родных краях. Написала очерк о селе. Старалась побольше расспросить у старых людей о Махновце, но в селе не знали даже, что известный ученый — их земляк. Кто-то подсказал одно: на окраине села у Ефрема был огород и возле небольшого пруда, из которого брали воду, чтобы поливать грядки, он высадил несколько рядов сосен — одни буквой «О», в честь дочери Ольги, другие — буквой «Л». Но потом, когда вся земля перешла в колхоз «Новое село», эти сосны срубили.

— Долго собиралась написать Леониду Ефремовичу, — вспоминает Ольга Фурсенко. — Но как-то получаю свежие газеты, первой листаю «Літературну Україну» и — как гром с ясного неба, бьет в глаза черная рамка некролога... Запомнилось: совсем одинокий, он стоит посреди двора и с грустью в глазах смотрит в сторону Казацкого кута, туда, где стоял дом его родителей и так внезапно закончилось детство...

«Нам більша втіха збирати мед...»

— Способности у него были чрезвычайные! — скажет о Махновце его жена, киевская художница Галина Соколовская.

За что бы он ни брался, все у него получалось. Был отличным плотником и хорошим слесарем. Умел даже вышивать и сам себе как-то нашил красивые планки на праздничную рубашку, получился очень неплохая вышиванка. Всему этому научился, когда летом, чтобы помочь матери, работал в колхозах. Обожал музыку, уже в зрелом возрасте брал в консерватории уроки и научился хорошо играть на пианино и скрипке. Считался непревзойденным бильярдистом. Но больше всего ему нравились филологические дисциплины. Знал и общался на 16 языках!

На отлично окончив школу, в 1937-м поступил на филологический факультет Киевского госуниверситета. Учился легко и непринужденно. Казалось, все плохое осталось в прошлом. Но скоро в жизни Леонида произойдет событие, которое будет долго отравлять ему жизнь.

Женился он рано. Супруга Татьяна была родом из винницкого городка Глуховцы. У них как раз родился сын Евгений, молодая мама сидела с ребенком у родителей, а Леонид сдал экзамены раньше и помчался к любимой еще в начале июня 1941-го. Так он оказался на оккупированной территории. Как и многих других молодых девушек и парней, добрые люди прятали его от немцев — чтобы не отправили на принудительные работы в Германию. Потом работал слесарем на железнодорожной станции Глуховцы.

После освобождения Виннитчины, в 1943-м, Леонид идет в действующую армию. Уже в феврале 1944-го ему вручат медаль «За отвагу». Фронтовики больше всего уважали именно эту медаль, потому что ее давали за личное мужество. Потом — еще одно ранение и вторая медаль «За отвагу». Вернувшись из госпиталя, стал полковым писарем, вел «Дневник боевых действий».

После войны Леонид возвращается в университет и в 1947-м получает диплом. Некоторое время преподает в Ржищевском педучилище (это на Киевщине, в Кагарлыкском районе), а затем становится аспирантом Института литературы. В марте 1951 года защищает кандидатскую диссертацию. Работает научным сотрудником Государственного музея имени Тараса Шевченко. Пишет работы «Шевченко і Жуковський», «Шевченко у критиці», «Шевченко-художник» и под таким же названием, вместе с Екатериной Дорошенко, — киносценарий. Чуть позже — сценарий «Безсмертя Кобзаря».

Но ни этих, ни других работ могло и не быть... В «органах» ему все-таки вспомнили пребывание на оккупированной территории. Младшее поколение читателей эту фразу не поймет, а старшее знает, что в СССР это считали серьезным «грехом». Во всех анкетах тогда стояла графа «находились ли вы (ваши родители) на оккупированной территории?».

Позднее Леонид Ефремович вспоминал, как в такую ситуацию попал его старый знакомый — известный киевский профессор Николай Шарлемань:

— Как и десятки миллионов других людей, он оказался во время войны на оккупированной территории. В Украине его не печатали...

В случае с Махновцем ситуация казалась странной. С одной стороны, на юбилее победы в войне его награждали орденами, которые вручали всем ветеранам Второй мировой. С другой — не помогла и справка из Глуховецкого сельсовета (она есть в личном деле ученого) о том, что он мирно работал ремонтником. «Органы» требовали уволить его с работы в «идеологических учреждениях».

К счастью, за окном стояла хрущевская «оттепель». К тому же ему везло на смелых и принципиальных людей. Наотрез отказалась увольнять Махновца директор музея Екатерина Дорошенко. А потом на него обратил внимание директор Института литературы академик Александр Белецкий. Он как раз формировал команду молодых ученых, которые могли бы дать новый импульс изучению истории литературы, и, несмотря на настоятельные просьбы «органов» не брать Махновца на работу, в ноябре 1955 года подписал приказ о зачислении Леонида младшим научным сотрудником института. Не обращали ни на что внимание и научные руководители Махновца — известные ученые Николай Каленикович Гудзий и Сергей Иванович Маслов.

Ученый продолжал оставаться «под колпаком». Работать придется под бдительным контролем, а часто — и тяжелым психологическим давлением. Но он был талантливым человеком. 

Есть много определений, что такое талант. Но все они — либо остроумные афоризмы, либо рецепты достижения успеха. На самом деле талант — это жажда жизни, интерес к людям и любовь к своему делу. А эта любовь и есть тот «сродный труд», о котором писал Григорий Сковорода. Как, скажем, в басне, где Пчела объясняет Шершню: «Нам незрівнянно більша втіха збирати мед, ніж їсти». В научный поиск, в это сладкое «собирание меда» ученый ушел с головой. Кажется, он работал и день, и ночь.

Одна за другой выходят его работы «Київська Русь у творчості Шевченка» (1958), «Давній український гумор і сатира» (1959), очень ценная «Українські інтермедії XVII—XVIII століття» (1960), «Сатира і гумор української прози XVI —XVIII століття» (1964), именно она станет его докторской диссертацией, которую он защитит в 1965-м. Много редактирует, пишет десятки научных и публицистических статей в газеты и журналы.

В конце 1950-х Белецкий задумывает био-библиографический словарь «Українські письменники», который выйдет в пяти томах. Первый том Александр Иванович доверяет Махновцу, и в 1960-м выходит уникальная вещь — «Українські письменники.

Давня українська література (XI—XVIII століття)».

— Это настольная книга всех наших медиевистов! — говорит Николай Сулимa. — Каждый аспирант должен начинать изучение предмета именно с этого справочника. Эта работа Леонида Ефремовича — настоящий научный подвиг!

Тогда же институт начинает еще один масштабный проект — издание «Історії української літератури» в 8 томах. Махновeц возглавляет авторский коллектив 
(В. Колосова, А. Мишанич, В. Крекотень), который пишет первые два тома. В них рассказывается об украинской литературе периода Киевской Руси, эпохе литературных памятников XVIII века и становлении новой украинской литературы в первую треть XIX века.

Оба тома выйдут в 1967 году и вызовут неподдельный восторг. Еще бы! Ведь научные очерки нашей литературы, написанные до 1917-го или за рубежом, тогда все еще упрямо замалчивались. А от напечатанного в духе вульгарного материализма двухтомника (1956) порядочных людей тошнило.

И вот когда харьковская исследовательница Анастасия Неженец получила отправленный ей бандеролью первый том «Історії...», то настолько обрадовалась, что даже заплакала: «Это же наша история!».

Сейчас в ИЛ начали новое академическое издание «Історії...» в 12 томах, которое расскажет о нашей литературе без цензурных купюр. Уже вышли четыре книги, из них два чудесных тома — «Давня література», которые написали Юрий Пелешенко, Вера и Николай Сулимы. Но тот старый восьмитомник до сих пор читается, как хороший исторический роман, и не в последнюю очередь благодаря томам, в которых Леонид Махновец превратил нашу древнюю литературу из бедной родственницы в прекрасную и вечно юную княгиню.

А затем выйдет «Сковорода»...

De libertate

Потерять работу — это всегда страшно, а Махновца «ушли» фактически с «волчьим билетом», что закрывало перед ним все двери. На работу никуда не принимали. Его вторая жена, Галина Соколовская, в молодости была художницей, а потом занималась домашними делами и помогала мужу в работе, собственно, стала его референтом. Теперь хотела пойти работать, но ей тоже везде отказывали.

Скоро поняли почему. Махновца стали приглашать на беседы в «компетентные органы». Сначала долго уговаривали пойти «на сотрудничество». Потом, вспоминала Соколовская, нагло угрожали:

— Если не согласитесь, никто вас никуда не примет. Камни придется таскать!

— Уже таскал при немцах. Погружу и теперь, — отказался наотрез.

Но больше всего угнетало, что от них отвернулись многие знакомые. Махновца всячески избегали, «не замечали» на улице, когда видели издалека — переходили на другую сторону дороги. Такие были времена — всех пугало КГБ и люди боялись.

— Жизнь была невыносима! — жаловалась Галина Соколовская. — А еще как-то сожгли наш почтовый ящик с газетами. В другой раз — повредили дверь в квартиру...

Есть несколько версий дальнейших событий, но благодаря исследованиям Галины Карпинчук это «белое пятно» в жизни ученого можно воссоздать так.

Махновец все каверзы судьбы воспринимал стоически. Он и жене запретил куда-либо обращаться с просьбами и жалобами, но она так сильно переживала за мужа, откровенная несправедливость и горькие обиды вызвали у нее столько гнева, что тайно от мужа она стала писать. Сначала в киевские инстанции. Потом — в Москву. Одно из писем кто-то переправил за границу, и там оно прозвучало, кажется, в программе «Голоса Америки». На Западе Махновца хорошо знали по его выступлениям на международных конференциях и в области древней литературы считали настоящей «звездой». И то, что с ученым с мировым именем поступили так несправедливо, и то, что ему не давали работать по специальности, — все это вызвало шквал негодования.

— В итоге в ситуацию вмешался известный во всем мире ученый-юрист и общественный деятель (в частности резко осуждал апартеид), блестящий президент знаменитого Гарвардского университета Дерек Кёртис Бок, — раскрывает малоизвестные факты Галина Карпинчук. — Только после этого власть дала задний ход. В августе 1975 года Леонида Ефремовича приняли на работу — в Институт археологии Академии наук.

А что сам Леонид Ефремович?.. Писать о нем тяжело. В Википедии об ученом — 13 строк. В справке Института истории НАНУ — 17. Воспоминания — очень скудные. Люди, которые его хорошо знали лично, уже не с нами... Портрет получается невыразительным ... К счастью, есть источник информации, который добавляет штрихов к рисунку. Это научные книги Махновца. К счастью, на их страницах — целые россыпи автобиографических деталей. А еще автор не боялся оценочных суждений, которые тоже дают «информацию к размышлениям». Все это хоть немножко, но помогает «белые пятна» биографии ученого наполнить цветными красками.

В воспоминаниях о Шарлемане, скажем, Махновец бросает реплику: «Имея звание профессора, у старого Шарлеманя не было практически никаких средств к существованию». Наверное, здесь проскочила ассоциативная связь. Ведь и Махновец на момент увольнения был уже не из молодых — 54 года. И тоже оказался почти без средств...

Леонид Ефремович мог подрабатывать и слесарем, и репетитором, и «лабать в кабаках» на электрооргане. Но в условиях, в которых он оказался, нелегально в те годы мог подрабатывать разве что на станции Киев-Товарный. Здесь утром собирались алкоголики, студенты и те «белые воротнички», которым тяжело жилось на 120 рублей должностного оклада. Вместе разгружали вагоны, таская ящики с напитками и тяжелые мешки с мукой, крупами и сахаром.

Еще больше автобиографического можно найти в «Сковороді». Так, вспоминая  «Пісню 18-ту» поэта, Махновец цитирует заключительную строфу стихотворения: «На що ж мені замишляти, що в селі родила мати? Нехай у тих мозок рветься, хто високо вгору дметься».

«Пісня ця — програма демократа Сковороди, вихідця з народу, який вирішує назавжди залишитися з ним, а не видряпуватися на суспільні верхи, і в цьому знайти щастя», — пишет ученый, объясняя, что в условиях крепостнического режима поэт осознанно отказывался делать карьеру: «Разве вы хотите, чтобы и я умножил число фарисеев?».

И Махновца «в селі родила мати», и он не мечтал о служебной карьере. Ни в школе, ни в университете так и не вступил в комсомол. Позже, хоть и намекали, не напишет заявление на вступление в «первые ряды строителей коммунизма», хоть партийный билет открывал дверь к карьерному росту, званиям, наградам и высоким должностям. Правда, Махновец и ни к одной диссидентской организации не присоединился. Но здесь понятно почему. Революция — это удел молодых, а когда появились первые диссиденты, ученый, говоря словами Данте, «земную жизнь прошел до половины». Зато он еще в годы сталинизма выбрал другой путь протеста — путь служения украинской науке, путь поиска научной истины. Так он довольно рациональным способом «отделил себя от государства».

Но Махновец абсентеистом не был. Галина Соколовская вспоминала:

— Когда началась «перестройка», не мог работать, пресса и радио поглощали все его внимание. Не пропустил ни один митинг. Во время Революции на граните четыре дня голодал вместе со студентами, произнес в мегафон речь, которую закончил словами Шевченко «Борітеся — поборете, вам Бог помагає!». А утверждение независимости Украины полностью завладело им — растрогался до слез...

Важно для понимания общественной позиции ученого и то место в «Сковороді», где, рассказывая о кавраевском периоде творчества поэта, Махновец пишет: в те времена помещики часто «закріпачували вчителів, будівничих, художників, музик, співаків...». Такая угроза нависла и над Григорием Саввичем. Тогда он и написал знаменитый стих De libertate.

Что личного здесь? Институт литературы с 1961-го возглавлял Николай Шамота, требовавший неуклонно придерживаться «линии партии». Конфликтов в коллективе в связи с этим хватало. В частности, в 1963-м Шамота провел реорганизацию, ликвидировав отдел древней литературы, который возглавлял Махновец. Думаю, и здесь ученый зашифровал биографическую реплику — независимый человек, он не хотел становиться «крепостным» системы.

Вот и сейчас, хоть и безработный, Махновец не только «таскает камни» на станции Киев-Товарный. Он продолжает масштабный проект, который начал много лет назад.

Инициатором этого проекта стал Максим Рыльский, который тогда возглавлял Институт этнографии Академии наук. И когда работа буксовала, как-то даже вдохновил эмоциональным спичем:

— Леонид Ефремович, вы — единственный человек в Украине, который сможет перевести «Літопис Руський». Тысячу лет не делали это до вас и две тысячи не сделают после вас.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.