На пороге большого художественного события — всеукраинской открытой музыкальной олимпиады «Голос Страны» — мы разговариваем о синтетике обычного бытия и творчества с молодым музыкантом и композитором, стипендиатом этого конкурса, обладателем Гран-при 2017 года Владимиром Машикой (на снимке). Он воспитанник выдающегося композитора современности Евгения Станковича, по инициативе и под патронатом которого много лет подряд проводятся в Украине эти и другие творческие соревнования.

Владимир Машика выпускник Национальной музыкальной академии имени П. И. Чайковского, факультета фортепиано в классе народной артистки Украины, профессора Людмилы Марцевич. А свое второе музыкальное образование — композиторское — получал под руководством народного артиста Украины, Героя Украины, академика НАМУ, заведующего кафедрой композиции Национальной музыкальной академии Евгения Станковича. Этих выдающихся музыкантов и педагогов он называет космическими людьми, добрыми ангелами, которые ведут его, ровесника независимости Украины, по жизни...

Становление, имя, признание. Как они приобретаются? Где взять рецепт успеха? А никто не знает точно. Все, так сказать, на ощупь, наугад, интуитивно — каждой эпохе или поколению присущи свои вкусы. Когда-то невоспринятые и даже неприемлемые произведения искусства со временем становятся нетленными шедеврами, классикой — изобразительной, музыкальной, литературной...

Весь древний род Машики — потомственные музыканты, земляки прославленного уроженца Закарпатья Евгения Станковича.

— Если верить бабушке,— говорит Владимир, — на меня приходится пятое поколение музыкантов нашего рода. Например, отец моего прадедушки играл на кларнете, прадедушка — на трубе, дедушка — на аккордеоне, которым овладел в Ужгородском государственном музыкальном училище. Там же на фортепьянном отделе учился мой отец. А потом, уже после обучения в киевской консерватории, вернулся на Закарпатье преподавателем в родное училище. Так что у меня выбора не оставалось.

Признаюсь, я тогда увлекался футболом, меня почти ничего не интересовало, а то, что было связано с музыкой, и подавно. Возможно, потому что отец постоянно уговаривал сесть за инструмент, заставлял. Только после поступления в училище, когда давление на меня со стороны родителей уменьшилось, музыка начала увлекать. Я внезапно и незаметно для себя начал работать в чрезвычайно усиленном режиме, забыв обо всем. И за два года достиг неплохих успехов, как для студента, который еле поступил, по правде говоря (ха-ха), в училище. Уже в конце второго курса существенно выросли мои технические возможности, и я, абсолютно ничего не подозревая, услышал от своей прекрасной учительницы Елены Туряницы (которая умело и очень грамотно, как я уже могу судить ныне, поддерживала мою жажду к игре) слова, которые меня просто отправили в нокаут: «Будешь так и дальше заниматься, будешь играть второй концерт Рахманинова». В результате я его таки сыграл, но на сцену тогда не вынес, поскольку хотел все три части, а времени все-таки не хватило, а такую музыку играть в «сыром» виде — грех и преступление. Музыка звучала постоянно. Среди ночи просыпаюсь — музыка играет в ушах, проверяю, а наушников нет... Иногда казалось, что едет крыша.

После училища поступил в Национальную музыкальную академию и попал в класс фортепиано Людмилы Марцевич, удивительного человека, педагога, музыканта. Именно благодаря уникальной учебной школе Людмилы Леонидовны, привлечению к исполнению произведений в концертных программах филармонии я овладевал сложными музыкальными произведениями, оттачивал свое мастерство. И параллельно, кстати, начал понемногу баловаться, писать музыку, это был четвертый курс. Со временем написал сонату. Насобирались еще какие-то материалы. И я показал их Людмиле Леонидовне. Она, можно сказать, за руку повела меня к Евгению Станковичу.

Он прослушал и посоветовал мне поступать на композиторский факультет. Я так и сделал. И продолжил писать музыку. Со временем Евгений Федорович взял меня на стажировку в асистентуру. Это как аспирантура, только творческая, пишешь не диссертацию, а музыку. И если ты любишь это делать, то тебе это состояние творения не надоедает.

А творческой, романтической атмосферы прибавляли собственно сами стены консерватории: я в ней и учился, и работал, и дневал, и даже ночевал. Экономил тогда на всем, потому что второе высшее — уже не на бюджете. Поэтому пребывание в одиночестве в стенах, которые впитали творческую энергетику многих поколений, плюс адреналин таинственности, чтобы тебя не заметили, большое количество времени для размышлений — все это придавало огромный импульс для превращения чего-то будничного в выдающееся.

— Это ваш рецепт создания музыкальных произведений? Откуда берется музыка?

— Она выныривает из неожиданных вещей, из мелочей, может. Которых никто не замечает. Из мыслей, в конце концов. Есть там где-то наверху будто большой банк, он дает тебе определенный депозит, который ты должен зафиксировать. Думать надо.

Писать музыку и играть невозможно, на двух стульях не усидишь. Если я поиграю, то уже не напишу в тот день ничего. Это уже проверено.

Даже сам Сергей Рахманинов после вынужденной эмиграции в США почти ничего не писал, ведь для того, чтобы заработать деньги на обеспечение семьи, был вынужден вести активную концертную деятельность, а это совершенно иной вектор творчества. Важно настроиться на нужную волну, иметь время, не обращать внимания на окружение, тогда музыка идет сама.

— В прошлом году вы стали стипендиатом президентской программы «Для поддержки молодых художников» и по годовой программе должны были написать музыку — концерт для фортепиано с оркестром. Как продвигается работа?

— Концерт практически написан, ныне довожу его до ума. К себе отношусь критично, не буду показывать, пока не уверюсь, что произведение того стоит.

В украинской музыке довольно мало фортепьянных концертов, писать их непросто, необходима фактура, чтобы музыканты исполняли эти произведения с удовольствием. Скажем, произведения Листа, Шопена, Рахманинова играть удобно, поскольку они сами были блестящими пианистами и прекрасно понимали специфику фортепьянной фактуры. Она у них хорошо ложится в руки и играется удобно, даже сложные места после определенных усилий можно уверенно заучить, и они будут получаться, чего не скажешь о Чайковском, которого местами играй не играй, учи не учи, а на сцене может произойти что угодно. Но он блестящий симфонист, что сложно сказать о большинстве композиторов, работавших в основном в жанре фортепьянной музыки.

Есть, конечно, и исключения.

— Для проверки на совершенство, наверное, необходимы оркестр, исполнители. С кем сотрудничаете?

— Большинство моих произведений исполняют студенты академии — талантливая виртуозная пианистка Мария Гурина, блестящий скрипач Андрей Коляда и еще несколько молодых музыкантов.

Надо много писать, исполнители найдутся. Сам себя играть не могу, потому что чувствую себя, будто голым, должен быть творческий тандем.

— Собираетесь ли попробовать силы на зарубежных конкурсах, в кино?

— Стараюсь, уже приобрел аппаратуру, чтобы можно было хорошо записывать музыку, и буду подавать работы на конкурсы. А что касается кино, то были определенные предложения, однако люди хотят, чтобы полтора часа немого фильма сопровождались музыкой, и платят за нее пять тысяч гривен. Или заказывают «авангардную» музыку, ты пишешь, они слушают и говорят, что их не понял композитор, что им нужно что-то наподобие «Плачу Єремії» (современная украинская рок-группа)... То есть заказчик летает в каком-то абсолютном тумане. И не понимает работы композитора.

— А как пришла идея создания 12 прелюдий от каждого звука?

— Сначала я написал две. Когда был у Евгения Федоровича, эти ноты выпали из сумки на край стола. Я не считал их чем-то, что стоит внимания, больше надеялся на успех струнного квартета, который был основным моим творческим достижением того дня. Именно тогда я услышал от Станковича знаменитую фразу: «...В квартете, как в Верховной Раде, каждый хочет что-то сказать и чтобы все его слушали». Потом взгляд его упал на эти две прелюдии, он взял эти бумаги в руки, просканировал глазами и сказал, что «это хорошо, пиши дальше». И уже потом появилась идея показать свое собственное ощущение глубины каждого звука из двенадцати. 

Образность творит чудеса, как в фразе Евгения Федоровича о Верховной Раде. Такое сравнение разъяснило мне, тогда еще начинающему, суть специфики написания музыки для квартета, оркестра и ансамблей. Так же и в творчестве в целом, каждый хочет создать что-то такое, что еще никто не создавал, уникальное, но иногда средства, которые так старательно выдумывают художники для достижения цели, совсем примитивные и банальные, не имеют никакого отношения к музыке как к искусству. Я отрицательно к такому отношусь. Считаю, что прежде всего должно чувствоваться именно мастерство композитора. Иногда эти недостатки прячут за абсолютно бессмысленными вещами наподобие специальных телефонных звонков во время исполнения с соответствующими диалогами или подобными вещами. Впрочем, это мое мнение. Надо найти себя, не придумывать ерунду, а просто творить, замечать все, что происходит вокруг, и то, чего не замечает большинство людей. Чтобы творить уникально, нужно видеть мир уникально.

Эти мысли навеяны общением с Евгением Федоровичем, который никогда такого не говорил прямо, но в его словах всегда есть глубокий подтекст, и именно там прячется уникальный дух творчества и установки для жизни в целом, которым я стараюсь следовать.

— Желаю вам на этой ниве успеха.