Портрет Михаила Коцюбинского работы Михаила Жука.
 


Михаил и Вера Коцюбинские возле своего дома в Чернигове (фото 1902 года).

Представим Чернигов конца ХIХ — начала ХХ вв. Тихие улочки одноэтажных домов даже в центре, разве что выделяются гостиница Бадаева («с нумерами»), присутственные места на 2—3 этажа и, конечно, величественные старинные соборы. А так — все в один этаж, с окнами, украшенными кружевной резьбой, где выделялись висящие солярные знаки, аккуратные занавесочки на окнах с геранью, а из дворов выскакивали не только босоногие ребятишки, но и поросенок, удирающий от назойливой детворы, пытавшейся прокатиться на нем верхом… В двух словах такой Чернигов охарактеризовал баснописец, более известный в городе как издатель неофициальной части «Черниговских губернских ведомостей» и муж неверной жены Параски Леонид Глибов — «губернский хутор».

И вот по этим улочкам, в основном по Северянской, идущей от Холодного Яра аж до Стрижня, по утрам и вечерам проходил элегантный господин, летом — в белом костюме, с закрученными вверх (на польский манер) усиками, пряча лысину под изысканной шляпой, да еще и помахивая тросточкой. Случалось, что и с цветком в петлице. Это Коцюбинский. Для обывателей Чернигова — сотрудник земского учреждения, для украинской литературы — известный писатель. Необычный в общем человек. Что для обывателей, что для литературы. Похоже, необычным он остался и по сей день…

Ботинки связывал веревкой

Между тем его происхождение таково, что можно эту европейскую изысканность взрослого мужчины считать компенсацией за годы детства. Вырос в семье мелкого чиновника на Виннитчине, который часто переезжал с семьей с места на место.

Очевидно, из-за пьянства. Правда, есть неподтвержденные сведения, что якобы по линии матери Коцюбинский происходил из молдавского боярского рода Абаз (об этом упоминают известные исследователи Валерий Шевчук и Владимир Мазный, но без ссылок на источники — только по преданиям). Однако это никак не помогало выбраться из нужды. Кстати, именно из-за нее Михаил Коцюбинский так никогда и не получил высшего образования.

В семье мелкого чиновника Российской империи говорили исключительно по-русски да еще разве что иногда на польском — на Виннитчине он был распространен. Украинский же в дом не пускали, хотя, конечно, изолироваться от него вне дома было невозможно.

Вот и маленький Миша заговорил по-украински только… в лихорадочном состоянии. В автобиографии, которую от него с трудом получили издатели (очень не хотел писать автобиографию и вообще осторожно относился, когда кто-то проявлял интерес к его частной жизни, — возможно, срабатывали детские комплексы?), Михаил Коцюбинский писал: «Занедужавши на дев’ятому році на запалення легенів, я в гарячці почав говорити по-українському, чим немало здивував батьків». После выздоровления Миша стал сочинять песни на украинском.

Когда умер отец, а мать ослепла, юный Михаил вынужден был взять на себя содержание семьи. Сдал экстерном экзамены на народного учителя в Винницком реальном училище и зарабатывал частными уроками. Позже нанялся в филлоксерную комиссию в Бессарабии — работа эта была довольно жесткая, потому что из-за эпидемического заболевания власти просто уничтожали виноградники, которые зачастую были единственной собственностью для молдаван. Потом это все станет основой для его произведений молдавского цикла. Вообще Коцюбинский единственный в украинской литературе писатель, который писал о жизни не только украинцев, но и молдаван, крымских татар, евреев. Практически не было в его произведениях только русских.

Тайное братство

Оно и сейчас малоисследованное — «Братство тарасовцев», куда Михаил Коцюбинский вступил в 26 лет. Братство исповедовало социалистическо-народнические идеи, но с преобладанием национального духа. Братчик Владимир Самойленко, ставший известным украинским поэтом, вспоминал: «Гурток цей мав цілком самостійницький характер… Між іншим, члени цього товариства зобов’язувалися всюди маніфестувати своє українство, розмовляти в публічних місцях українською мовою і між собою і з чужими, щоб тим привчити ширшу публіку до того переконання, що мова українська є не тільки мужицька мова, як тоді звичайно писалося і говорилося». Знакомые мотивы и для нас, не правда ли?

Братчиками были, в частности, идеолог украинского национализма Николай Михновский, издатель первой украиноязычной газеты «Хлібороб» Шемет, писатели Иван Липа, Николай Вороной и Борис Гринченко — выдающиеся в украинстве люди.

Поскольку братство, по определению полиции, исповедовало идеи «відпадіння Малоросії від Великої Росії», все братчики были под надзором. Включая Коцюбинского, который идеи братства изложил в сказке «Хо».

Не удивительно, что, работая в житомирской «паршивой газете» (его определение) «Волинь», проталкивал статьи Данилы Мордовца на украинские темы, заказывал публикации Гринченко, писал сам. Но невыносимость жизни, когда надо было выпрашивать зарплату у издателя Когена и часто денег было всего на два обеда, а за гостиницу платить нечем, заставляли искать другое пристанище. Хотя газета и стала благодаря Коцюбинскому лучше продаваться.

Кстати, братчики скептически относились к украинофилам (Антонович, Рыльский и др.), считая их малороссами, поскольку те ставили только культурнические задачи, не политические. Сегодня, как это ни удивительно, такое деление тоже существует…

Яблоневый цвет — символ любви

О любовном романе писателя с сотрудницей земского учреждения Аплаксиной, вероятно, знают все, кто хоть немного причастен к украинской литературе. Она была младше него на 16 лет. А на время знакомства с Коцюбинским Шуре Аплаксиной был 21 год. Первая записка Коцюбинского к ней была краткой: «Не сердитесь на меня. Я виноват только в том, что Вас люблю, горячо и искренне». Писал ей по-русски, потому что она только на русском и говорила. Хотя с супругой переписывался по-украински… Такое непостоянство. Всего известно о 300 письмах Александре Аплаксиной. Кстати, большинство исследователей сходятся во мнении, что любовь их была платонической — это было время большой эпистолярии вместо брутальности.

Все же публикация писем вызвала скандал в благородном семействе — потомки всячески избегали любых свидетельств, по их мнению, дискредитировавших светлый образ классика. Письма были опубликованы только в 1938 году, и тогда, после расстрелов сыновей Коцюбинского — Юрия и Романа — советской властью, за которую активно боролся старший сын, думаю, другим родственникам было не до скандальной публикации редактора «Літературної критики» и «Радянської літератури» Ильи Стебуна (Кацнельсона). Кстати, письма были предоставлены самой Аплаксиной. Однако после войны, когда дочь писателя Ирина возглавила сначала Дом литератора в Киеве, а потом музей своего отца в Чернигове, на тему отношений с Аплаксиной было фактически наложено табу. Ирина Михайловна считала, что эти отношения искажают светлый образ матери.

Сейчас письма Коцюбинского к Аплаксиной изданы и представляют интерес разве что для скрупулезных исследователей творчества классика. Правда, одно из них известная феминистка (уже покойная — потому фамилию называть не хочу), анализируя параллельные письма Аплаксиной и жене, дописалась даже до фрейдистских теорий, анализируя банальную фразу из письма о грушках, которые протекли в посылке… Бог ей судья!

Аплаксина прожила долгую жизнь (больше 90 лет, умерла в 1973-м). Сотрудница музея Нина Закрой рассказывала мне, как навещала Аплаксину. Та, уже ослепшая, часто повторяла одну фразу: «Михаил Михайлович был праздничный человек». Кстати, слепнуть стала после известия о смерти Михаила Коцюбинского. На похоронах супруга запретила принимать цветы от Аплаксиной. Но все же венок из цветов яблони (помните его волнительную новеллу «Цвет яблони»?) от Аплаксиной кто-то таки сумел положить в изголовье писателя.

Первый председатель «Просвіти»

Получив разрешение на работу в Чернигове, Михаил с супругой переезжает сюда, купив на тихой Северянской улице добротный дом лесника. В нем и жили супруги с четырьмя детьми, слепая мать писателя Гликерия Максимовна и сестра Лида. Последняя была просто таки жертвенным человеком — отдав свой паспорт сестре-революционерке, она стала фактически прислугой в доме брата. Бесправной. Ее постоянным местом была кухня с печью.

Украинское возрождение приводит к появлению в Чернигове общества «Просвіта». Его первым председателем избирают Михаила Коцюбинского. Честно говоря, у многих исследователей возникает представление, что это была просто почетная должность. На самом деле Коцюбинский работал активно. Из переписки я насчитал более 25 конкретных примеров его работы в «Просвіті». Как, скажем, делегирует Софию Русову на петербургский съезд представителей культурно-образовательных организаций империи (Русова читал доклад о школе), принимает участие в работе комитета по возведению памятника Шевченко к его 100-летию, организовывает вечера, в том числе с участием выдающегося певца Александра Мишуги, собирает деньги для больного Франко, организовывает поступление книг для библиотеки «Просвіти» с Галичины, публикует в газете «Рада» информацию «Вистава чернігівської «Просвіти», готовит «Справоздання товариства «Просвіта» в Чернігові за 1907 рік», организует заказ книг для села Лопатинцы на Виннитчине, заботится о коллекции Г. Львовича для Украинского научного общества, собирает фольклор и публикует, в частности, в «Этнографических материалах, собранных в Черниговской и соседних с ней губерниях», в книгу «Из уст народа» подает 11 пословиц и поговорок и рассказ «Откуда взялась машина», рекомендует Андрея Шелухина на заведующего музеем Тарновского, принимает участие в открытии памятника Котляревскому в Полтаве, лично наводит порядок на могиле Т. Шевченко, распространяет книгу «Шляхта», отправляет шведскому исследователю Мазепы Йенсену фотографию для его книги, занимается созданием музея Кулиша в Кононовке и т. д.

«Хоч як зрікався, хоч як прохав, щоб мене увільнили од постійних обов’язків у «Просвіті», проте не послухали і вибрали головою», — писал Коцюбинский Владимиру Гнатюку. Аж пока губернатор Радионов в декабре 1907 года постановляет: «Ходатайство правления общества «Просвіта» в Чернигове о разрешении открыть книжный склад мною признано не подлежащим удовлетворению в виду особо вредных украинофильских целей, преследуемых этим обществом». Книжный склад — это не совсем то, что мы представляем ныне. Тогда это был фактически оптово-розничный магазин, который бы работал на всю Черниговскую губернию, кстати, включавшую в себя не только Конотоп и Шостку, но и Стародуб, и Почеп. А в сентябре 1908 года Коцюбинского с супругой и адвоката Илью Шрага распоряжением черниговского губернатора исключили из «Просвіти». А в августе 1911 года черниговская «Просвіта» была запрещена окончательно.

Импрессионист

Придя в украинскую литературу, которую тогда Винниченко называл «невольницьким кладовищем», Коцюбинский стал писать так, как писали европейцы. Советское стремление привязать его к Горькому, к русской литературе — безосновательны. Уже в независимой Украине исследователи аргументировано доказали: самое большое влияние на его творчество оказали Кнут Гамсун и другие европейские авторы. Из русских же он ценил Бунина, хотя и писал, что не разделяет его философию. А Бунин, напомню, как никто из россиян, любил творчество Шевченко и вообще Украину.

«Интермеццо», «Цвет яблони», «Он идет», «Хвала жизни!», «Тени забытых предков» — произведения, которые делают честь любой литературе. Но, конечно, безгосударственность глушила нашу славу. Вот где-то в начале нашей независимости гремел японский фильм, в сюжете которого древний народный обычай отвозить стариков, которым пора умирать, в горы или в лес. И вся Европа обсуждала тот фильм. Но ведь у Коцюбинского есть рассказ на эту же тему «Так записано в книгу жизни» — задолго до японцев!

«Тени забытых предков» Михаила Коцюбинского благодаря Сергею Параджанову стали мировым фильмом — это один из немногих примеров украинского кинопрорыва в мир вопреки безгосударственности (еще можно назвать «Землю» Александра Довженко, но вообще список этот куцый). И этот фильм поразил мир ярким национальным импрессионизмом — нет, это была не затюканная крестьянская нация. Знаменательно, что режиссером стал армянин, который даже русский язык не очень хорошо знал, не то, что украинский. Но он почувствовал дух гуцулов и гений Коцюбинского.

Интересно, как Коцюбинский сравнивал политику с литературой. Так, в письме Гнатюку в 1909 году он спрашивает о том, издал ли обещанный сборник рассказов Стефаник, которого он называл своим любимым писателем. А Стефаник — депутат австрийского парламента, и ему некогда писать. Коцюбинский: «…А тим часом нічого не чути. А жаль, бо на чорта нам здалася його політика — нам потрібніші його оповідання».

Конфликт с Нечуем-Левицким

На самом деле здесь много преувеличений. Да, разница между социальной, народнической прозой, которую исповедовали писатели постарше образца Ивана Нечуя-Левицкого, и психологизмом, к которому перешли те, кто помладше, как Коцюбинский, конечно, была. Но это естественно. Ведь тот же Иван Нечуй-Левицкий писал Михаилу Коцюбинскому: «Я згоджуюсь з Вами, що українським письменникам не можна омежуватись обписуванням одного селянського життя…» И что «українська книжка в наші часи має багато інтелігентного читальника. Треба для його постачати й утворів, де б було описано й його самого з шкурою та кістками: правдиво й реально, який він є». Просто Нечуй-Левицкий был на страже народного языка, не без оснований утверждая об образовании русского языка следующим образом: «Ломоносов зобрав вершки з цього нашого глечика й прилучив їх до великоруської підбійки». И, соответственно, следил, чтобы младшие писатели не предавали родной язык даже в деталях.

В принципе, Нечуй-Левицкий был прав — неслучайно Владимир Винниченко, который в начале ХХ века был суперпопулярным писателем, хотел перейти на русский язык, от чего его отговаривать пришлось уже и Михаилу Коцюбинскому. Причина перехода был проста — в России больше платят. Как и сегодня. Коцюбинский же предупреждал своего младшего коллегу: «Письменник не може безкарно змінити мову — вона помститься».

Смерть атеиста

Это было, как болезнь у тогдашних украинских интеллигентов, — атеистами были и Леся Украинка, и Франко, и Коцюбинский. Понятно, Леся стала такой после того, как простудилась в детстве на Крещение, промокнув и получив на всю жизнь туберкулез костей. Ясно и то, что русская церковь с чужим языком и обрядами, которые даже Тарасу Шевченко напоминали некие японские или буддийские ритуалы, тоже не способствовала любви украинских писателей к церкви.

Но Бог владеет чувством юмора — Михаил Коцюбинский умер в Страстную пятницу 1913 года. Хоронили его через три дня, ведь какие похороны на Пасху?! На похороны пришли почти три тысячи человек (население тогдашнего Чернигова было в пределах 25 тысяч). И отпевали таки в церкви, но не в той, что рядом с домом — Казанской иконы Божьей Матери, потому что это была церковь «единоверческая». Похоронили на Болдиной горе, как он и хотел. Рядом с Ильинской церковью, Антониевыми пещерами — как раз место для атеиста…

Гвоздика Коцюбинского

Он любил солнце, травы, море и зелень. Даже портрет есть работы Михаила Жука, где писатель на фоне красной настурции. Из своих путешествий на Капри привозил экзотические растения — в саду до сих пор высаживают агавы. Михаил Коцюбинский привез с Капри семена гвоздики, акклиматизировал ее, и теперь в научной литературе этот сорт известен как «гвоздика Коцюбинского».

Фото из открытых источников.