В России открыт еще один фронт. Внутренний. Шаманы-воины потянулись в Москву из Якутии, дабы провести обряд экзорцизма и выгнать «демона-Путина». Целители говорят: слишком много мракобесия сидит в кремлевском дедушке, от чего страдают и мир, и Россия. Идут вереницей и лупят во все бубны. Им шьют терроризм, переворот страны обрядом Вуду... А ведь на самом деле это очередная попытка нормальных людей достучаться до своих земляков ритмом мира и честного слова. И выгнать из Кремля дух войны.

Андрей КАЗАНЦЕВ (Москва, активист, руководитель проектов):
— Впервые я поехал в Украину в 2004 году, в Одессу. Это было совершенно потрясающее, милое, доброе место, оставившее у меня самые хорошие воспоминания на всю жизнь. Те улицы, та атмосфера и, самое главное, те люди: их подход к жизни, их позитив, юмор, доброта — я полюбил Одессу с первого взгляда. Мы жили в старом районе, в доме на несколько квартир, где двери в квартиры всегда были настежь открыты в общий коридор, и каждый сосед приветливо здоровался, проходя мимо нашей двери, хотя и не знал нас. Для меня, москвича, это было более чем удивительно и невероятно контрастировало с московскими всегда закрытыми железными дверями за семью замками, к которым я привык. 

В институтские годы мы с друзьями любили путешествовать по Украине. Мы прокладывали маршрут так, чтобы заехать ко всем родственникам, друзьям и знакомым, со всеми повидаться, и всегда старались заехать в Одессу. Останавливались на пару деньков в Киеве, у бабушки моего друга. Заезжали в каждый город, большой и маленький, на нашем пути. И в каждом городе мы встречали открытых, доброжелательных, гостеприимных людей. А между Киевом и Одессой, на трассе, у нас даже было любимое кафе, где мы обязательно останавливались каждый раз — там нас принимали особенно тепло.

Наравне с колоритной Одессой и величественным Киевом мне очень нравилось в Славянске. Помню, как ехал туда в первый раз и думал, мол, что там может быть интересного, в этом небольшом промышленном городке, и как первый раз уезжал оттуда, удивляясь, сколько же всего интересного я увидел. Огромный Артем, монастыри, соляные озера, потрясающая природа и опять же добрые люди.

Помню, когда началась война, я смотрел репортажи из тех мест и поражался, как все это может быть правдой. Как вообще это может быть!? Мы привыкли к военным репортажам из каких-то далеких незнакомых мест, которые, как будто, и не существуют для нас нигде, кроме как в телевизоре. Они, вроде как, уже нас и не трогают. А тут я видел знакомые места. Я понимал, что я ходил по этим улицам, говорил с этими людьми, дышал этим воздухом. Я спросил своего друга из Славянска, как у него дела, а он ответил, что в его доме дыра от снаряда. Это было страшно.

Вот уже несколько лет я не был в Украине. Вот уже несколько лет по телевизору нам говорят, что в Украине враги. Вот уже несколько лет я не смотрю телевизор потому, что не верю. За это время был Крым, был «иловайский котел», был Боинг — много чего ужасного было. За эти несколько лет я убедился, что моя страна — агрессор. Осознавать это очень неприятно, страшно и больно. Но я убежден, что осознавать это необходимо. Не ради самобичевания или в угоду каким-то политическим силам, а ради того, чтобы весь этот ужас скорее закончился и никогда не повторился. Я чувствую свою ответственность за все это, ведь это происходит на мои налоги и с моего молчаливого согласия. Я прекрасно понимаю тех украинцев, которые теперь относятся ко мне не так приветливо, как раньше: ругают меня лично и всех россиянин.

Вера ФЕДОРОВА (Москва, искусствовед):
— Теперь, когда самолёт с нашими мальчиками приземлился в Киеве, когда родные наконец-то смогли обнять своих дорогих и любимых, когда слёзы по-прежнему текут, но не такой рекой, как вчера, я напишу ещё несколько строк к, надеюсь, завершённой главе повествования. 

Накануне освобождения ребят, в пятницу, часа в четыре, мне захотелось доехать до Лефортово. Метро, трамвай — и я на месте. Тишина, многоцветная красота увядающей природы, первые шуршащие листья под ногами, играющие дети во дворе школы напротив изолятора. Стены с витками колючей проволоки поверху. Я пробыла рядом с СИЗО минут 40. Вспомнила всех пленников, находящихся за стенами, — их лица, письма, встречи в залах судов, их приветствия нам, пришедшим. Вспомнила и мысленно поговорила с каждым, пожелала освобождения и лёгкого пути на родину. После этого с покоем в душе я поехала домой. Ночью не спала ни минуты. Частично отпустило лишь после сообщений Виктории Ивлевой и Романа Цимбалюка о том, что автобусы выехали из изолятора. А потом... Потом радость и слёзы вместе со всеми живыми людьми. Несмотря на расстояние, я ощущала себя рядом со всеми, кто был на лётном поле и обнимал вернувшихся. А теперь у меня чисто практический вопрос. Я поняла, что далеко не все мои письма дошли до ребят. Из 20 моих посланий адресатам была отдана только половина. Больше чем уверена, что мои письма переведённым в Лефортово Владимиру Балуху и Роману Сущенко тоже не были вручены. Я обращаюсь к адвокатам. Николай Полозов, я не хочу, чтобы мои письма, в которые я вкладывала свои мысли и душу, отправились на помойку. Готова подъехать и забрать неотданное.

Ольга СМИРНОВА (Санкт-Петербург, архитектор-художник):
— Причин для горького стыда, для разочарования в самой способности человека достаточно эффективно противостоять злу за последних пять лет прибавилось.

Сентябрь 2014-го это — «Мы можем остановить войну!». «Мы можем» на фоне нахального саморазоблачения агрессора в виде прущих через российско-украинскую границу танков регулярной армии РФ. В виде победного хвастовства в социальных сетях «сепаратистов» действительно «убойными фотками» на фоне своих изуродованных и окровавленных жертв там, на украинской земле, под российскими триколорами. Это было как признание ответственности, национальной вины. Неужели они не понимают? Но мы то всё понимаем. И «можем» тоже почти всё! «Мы можем» после трагедии «иловайского котла», сделавшей, как казалось, очевидной роль нашей страны — отнюдь не посредника, а стороны конфликта. «Мы можем» после сбитого Боинга и глупой суетливой лжи в своё оправдание Кремля. Поводов для уверенности в своих силах и возможностях было более чем достаточно, а препятствием был только страх.

Сентябрь 2019-го это — «Мы не можем...». Можем только найти путь к бегству от душевной боли, порождённой собственной беспомощностью. Научились. Натренировались. Даём рекомендации друг другу, как ловчее это сделать. Фон — две войны, в Украине и Сирии, к которым успели привыкнуть.

Украина: чуть ли не ежедневно мелькающие в фейсбучной ленте сообщения о погибших на фронте в Донбассе. Один. Двое. Не желающие становиться статистикой молодые лица. Не сходящиеся с успокоительной формулировкой «замороженный конфликт» образы, оседающие где-то в глубине сознания грузом вины. Если кто спросит, с какой стороны эти жертвы, значит, он не знает об этой войне ничего. Там только одна сторона хоронит павших как героев и оплакивает потери открыто. Только одна сторона пишет сотни комментариев к таким постам с выражением сочувствия. Только одна сторона осталась в границах человеческой нормы, которая выглядит естественно в проявлениях и скорби, и гнева, и любви. Так делает Украина, продолжающая отражать агрессию. Нашу агрессию, российскую. Да, та самая роль «врагов—немцев-фашистов», которую в детских играх никто не хотел брать, теперь наша на полном смертельном серьёзе.

Этому сопротивляется сознание. Когда я имела возможность на антивоенных пикетах поговорить с людьми действительно случайными, не обремененными заданием «компетентных органов», неоднократно убеждалась, что сопротивляется оно у большинства. Я сталкивалась с агрессией, порождённой беспомощными попытками уцепиться за какие-то магические заклинания из арсенала государственной пропаганды, в которые оппонент уже и сам то не слишком верил. Утверждения очевидных для меня истин, касающихся войны с Украиной, будучи просто предъявлены на плакате, безо всякой «агитации» разрушали хрупкую систему самооправдания. Её разрушала даже сине-жёлтая ленточка на одежде, не говоря уж о флаге Украины.

Потребность срочно её восстановить останавливала прохожих рядом с разрушителями, а вовсе не желание обратить «заблудших» в свою веру. И спешившие только что по своим делам люди «зависали» надолго, выстреливая пулемётными очередями аргументы из «телешпаргалок», не ставя даже цели установить контакт с оппонентом. Они говорили для себя самих.

Может показаться странным, но это для меня — знак надежды. Я хожу на Марши мира и акции и для того, чтобы продолжить разрушение системы внутренних защит от контакта со страшной реальностью у большинства, вцепившегося в самообман. Да, я — провокатор. Я хочу спровоцировать конфликт с самими собой у тех, кому отвратительна навязанная государством роль агрессора, оккупанта, мародёра. Диалог с «русским миром» невозможен. Компромисс — тоже.

И мы на самом деле можем изменить очень многое, как и думали в самом начале кампании антивоенного протеста в 2014 году. Мы на самом деле не бессильны, если прекратим оплакивать себя и только себя. Можем, если перестанем взывать к здравому смыслу власти, а начнём проделывать бреши в пелене самоуспокоенности окружающих нас людей. Долго. Трудно. С риском для себя. С неизбежными потерями. Можем!

Рис. Алексея КУСТОВСКОГО.