Роман Владимира Рафеенко «Мондегрин. Песни о смерти и любви», изданный в этом году, уже получил много наград и стал одним из лидеров продаж. Чтобы убедиться в том, что всего за несколько месяцев это произведение стало действительно популярным, можно просто написать в Google слово «мондегрин», и поисковик выдаст десятки интренет-магазинов, которые предлагают купить эту книгу, а также рецензий и отзывов на роман. И это не удивительно. «Мондегрин. Песни о смерти и любви» — одно из первых произведений в современной украинской литературе, главный герой которого — переселенец с Донбасса.

В этом романе по максимуму выражена боль человека, которого судьба-историяобстоятельства-политика выбрасывают из обычной жизни, заставляют начинать все с нуля без копейки за душой. Через это произведение мы, жители незатронутой войной части Украины, можем посмотреть на себя глазами переселенцев и увидеть, что многие из нас — мольеровские буржуа, которых волнует исключительно собственное благосостояние.

А еще «Мондегрин. Песни о смерти и любви» — первый роман Владимира Рафеенко на украинском языке. Почему русскоязычный писатель взялся за украинский, из каких закоулков подсознания вынырнула Кобылья Голова и можно ли говорить о появлении в Украине своего «потерянного поколения», обо всем этом мы спросили у Владимира Рафеенко.

— Есть ли в романе «Мондегрин» биографические мотивы? Что вас объединяет с его главным героем Габой?

— Очевидно, что объединяет нас нынешняя война, а также общие биографические ориентиры, то есть место рождения, эстетические и мировоззренческие убеждения и вкусы. Определенная смесь иронического и трагического взгляда на жизнь.

— Раздел «Красивое и полезное» начинается такими (очень точными) словами: «Габу ніхто не чекав, але ж ніхто і не виганяв із Києва, що, власне, він сприйняв як знак добрий. Переселенців тут не те щоб боялися, але вважали за чужинців, ставилися зневажливо. У газетах саме в той час, коли він сюди прибув, з’являлося багато переконливих статей, автори яких докладно та з голими фактами в руках доводили, що кожен переселенець — це таємне, приховане, але цілком сформоване зло, придатне тільки для того, щоби з ним боротися, виявляючи таким чином міцність українського духу та святе прагнення нації до волі та свободи». Чем, по вашему мнению, объясняется это пренебрежение? Какую ошибку 5 лет назад допустили журналисты и власть по отношению к переселенцам?

— То, что тогда происходило, и то пренебрежение, которое демонстрировали определенные люди и медиа, объясняется, на мой взгляд, простым непониманием ситуации в стране, сплошным мондегрином, в котором существует страна до сих пор.

Кроме того, людям по природе легче осуждать и клеить ярлыки, чем на самом деле понимать, всячески дистанцироваться от чьей-то боли, чем принимать ее, как свою. Это нормально для человека всякое непонятное разнообразие сводить к трем-четырем якобы типичным моментам, чтобы избавиться от ощущения ужаса и хаоса. Слабость людская делает нас жестокими, и ничего в ней нет ни особого, ни интересного.

— В романе есть образ Кобыльей Головы, которая преследует главного героя. Можно даже предположить, что эта Голова — один из центральных образов произведения. Почему вы выбрали именно Кобылью Голову на такую роль?

— Потому что это существо, как никакое другое, подходит на роль носителя определенного ментального содержания, поскольку одновременно и имеет тело, и не имеет его. Но самой важной причиной, наверное, было то, что о Кобыльей Голове мне все мое детство рассказывала бабушка и это сказочное существо, кажется, преследовало меня всю мою жизнь. В том, даже простом смысле, что я никогда ее не забывал. Почему-то эта метафора кобылы без самой кобылы врезалась в память и засела навсегда. Я вспоминал о ней и возвращался к этому образу на протяжении всей своей писательской жизни, но не имел как-то возможности реализовать этот образ и эту метафору. И вот возможность нашлась.

— Габа часто напоминает образа Ремарка (интеллигент, трудящийся в супермаркете простым рабочим, его преследуют психологические проблемы и т. п.). Можно ли провести параллели между потерянным поколением и переселенцами?

— Я не думаю, что термин «потерянное поколение» подходит всем переселенцам. Очень скептически отношусь к любой попытке всех свести под одну метафору или черту. Разные они, переселенцы, и судьбы у всех разные, и тоска по дому, навсегда оставшемуся прошлому, тоже разная и имеет миллионы разных оттенков. И есть много тех, для кого это испытание стало моментом истины и началом другой жизни. Заплатив большую цену, они нашли в себе силы двигаться дальше. Но есть те, кто так никогда и не перестанут болеть этой войной, переживать эту боль, эту потерю.

— Читая «Мондегрин», понимаешь, что его будет очень сложно перевести на русский язык из-за особенной стилистики. Это сделано специально? Расскажите о ваших отношениях с украинским.

— Собственно, такой художественной задачи я себе сознательно не ставил. Однако по-другому не могло и быть. Роман о том, как человек отходит от русского языка и изучает украинский, не мог получиться другим. Отношения с языком были сложными.

В 2014 году я не мог разговаривать и писать, хотя читал довольно много на украинском, притом вынужден довольно часто пользоваться словарем. Но, переехав в Киев, я поставил перед собой цель выучить язык на надлежащем для творческих усилий уровне и сделал это благодаря моим украиноязычным друзьям.