Павел АДАМЧИК.

Андрей АДАМЧИК (справа).

17 мая — День памяти жертв политических репрессий

На глазах матери, Ирины Несторовны Адамчик (Милевской) одного за другим арестовывали ее детей. После расстрела старших на фотографиях, сделанных в фотостудии П. Шафрановского на Подоле, где до большевистского переворота на углу Константиновской и Еленовской семья имела два прибыльных дома, дрожащей рукой она писала «Сын мой Иван», «Сын мой Андрей». Самый младший Павел, 1899 года рождения, умер от пыток и болезней в Лукьяновской тюрьме в 38-м. Где он похоронен — на спецучастке НКВД в Быковнянском лесу или на аллее Лукьяновского кладбища, где ночью энкавэдисты впопыхах закапывали тела своих жертв, неизвестно. Через лагеря ГУЛАГа прошли и две сестры Адамчик — Ольга и Екатерина. Они выжили и всю жизнь боялись говорить о прошлом. На вопрос, а кто на этих фотографиях, отвечали: «Лучше молчать». Только перед смертью Ольга Петровна Цыганкова-Радина рассказала своей внучке Марине Милевской о пережитом. Все мятежные годы семья хранила свой архив — в нем снимки унтер-офицера Петра Никифоровича Адамчика, который о себе писал: «з козаків Чернігівської губернії» (семейное имение находилось в селе Киселевка), его жены Ирины, их детей и внука Михаила, погибшего во Вторую мировую. А еще наследие репрессированного украинского писателя Николая Вороного, его фотографии, книги, письма, адресованные актрисе Ольге Цыганковой-Радиной, последними словами которой, сказанными в горячке перед отходом в вечность, было пронзительное: «Я все скажу, только не бейте».

«Враги народа» с рождения

Статные, красивые, улыбающиеся, в дорогой одежде — такими смотрят c фотографий Адамчики — Петр и Ирина. Их дети росли, увлекаясь музыкой и поэзией, в окружении деятелей украинской культуры. О тех счастливых днях напомнят каким-то чудом сохраненные до сегодняшнего дня Мариной Милевской фолианты из библиотеки ее прабабушки и бабушки, изданные в прошлом и позапрошлом веках, — классика, энциклопедии, читаный-перечитаный «Кобзарь», авто-графы актеров и писателей еще до 1917 года. Екатерина Адамчик дружила с женой Чехова, артисткой Ольгой Книппер-Чеховой, ее сестра в разные годы — с композитором Ильей Виленским, Павлом Вирским, Дмитрием Гнатюком, Евгенией Мирошниченко.

Адамчики по происхождению — Петр из зажиточных казаков, Ирина продолжательница польского графского рода — никак не вписывались в парадигму пролетарской революции. Для большевиков, за-хвативших Киев в январе 1918-го, а потом в феврале—августе 19-го, они были «врагами народа» с рождения. «Второе пришествие» большевиков стало для киевлян едва ли не самым трагическим эпизодом периода революции и войны.

Принудительное выселение из квартир и изъятие имущества, массовый «классовый террор». Командир красных, родом из Костромской губернии, Муравьев о тех днях писал: «Мы идем огнем и мечом устанавливать советскую власть.

Я занял город, бил по дворцах и церквях... бил, никому не давая пощады! 28 января Дума просила перемирия. В ответ я приказал душить их газами. Сотни генералов, а может, и тысячи, были безжалостно убиты... Так мы мстили. Мы могли остановить гнев мести, однако мы не делали этого, так как наш лозунг — быть беспощадными!».

На подходах к столице, в Дарнице, он издал приказ: «Войскам обеих армий приказываю беспощадно уничтожить в Киеве всех офицеров и юнкеров, гайдамаков, монархистов и всех врагов революции».

Оккупанты, среди которых было много бандитов всяческих мастей, зверствовали: людей задерживали, грабили и убивали даже в парках и на улицах. За эти три дня, по разным данным, в Киеве жертвами «красного террора» стали от 2500 до 5000 человек.

Новая волна арестов и внесудебных расстрелов, которые, по выражению В. Короленко, стали обычным «бытовым явлением», поднялась летом 1919 года. Самым кровавым стал август, в течение которого почти в каждом номере киевских газет печатались списки расстрелянных по решению Ревтрибунала. Его жертвой стал и Иван Адамчик.

— Его убили прямо на улице, бросили в районе Лукьяновки, — говорит Марина Милевская. — Бабушка рассказывала, что охотились на него, убивали его именно как Адамчика.

Наверное, имя Ивана было в расстрельном списке, который готовился агентами большевиков в подполье. Он служил в полиции, воевал в Первую мировую. На со-хранившейся фотографии он с Георгиевским крестом и медалями на военном кителе.

На приказе на всю страницу — «РАССТРЕЛЯТЬ»

Жертвой ЧК стал и Андрей Адамчик. Закончив киевскую гимназию № 5 на Печерске, где за успехи в учебе был отмечен книгой Толстого «Севастопольские рассказы» (она тоже хранится у Марины Милевской), много лет работал в полиции. Этот факт стал основанием для его ареста в 1921 году. По делу № 5824, рассекреченному лишь в июле 2011-го, Адамчика обвиняли в том, что служил в уголовном розыске «при Керенском, Гетмане, Директории, Деникине, польско-петлюровской власти, а при Советской власти был без работы, скрывался» (формулировка и орфография по уголовному делу Киевской Губернской чрезвычайной комиссии). Уже после ареста «осведомитель С.» донес, что Адамчик служил в разведке у Петлюры, находился в повстанческом отряде атамана Струка. 27 апреля С. писал в ЧК: «Друг Струка. Имеет связь со всеми бандитами. Можно арестовать целую организацию». В деле сохранились и записки от «гражданина Кацлера» и «осведомителя Э.», которые называют Адамчика «членом Куреневской Петлюровской лиги», пишут о нем — «ярый украинец», «очень даже видный украинский деятель». И действительно, за голову Андрея большевики обещали 20 тысяч рублей.

Задержали 28-летнего А. Адамчика 14 мая. Перед обыском его жилища по ордеру № 1676 «товарищу Губарю» поставили задачу «произвести выемку документов и книг». Кроме канцелярских приборов и журналов, тот нашел пять Георгиевских крестов и серебряную медаль с надписью «За безупречную службу в полиции в розыске». В донесении заведующему оперативной частью КГЧК, подготовленном Губарем, кто-то другим почерком и чернилами возле слова «кресты» дописал — серебряные. А уже в квитанции «отдела Хранилища» числились одна медаль, три серебряных креста и два «никелированных», а еще полкоробки перьев, десять карандашей и три резинки.

20 мая арестовали жену Андрея — Анну, по протоколу допроса — «украинку, казачку, домохозяйку». Ее обвинили в «укрывательстве мужа», о котором в протоколе допроса оперуполномоченный ЧК записал: «крайне вредный тип и противник Советской власти». Анну вытолкали из дома в спину, а четырехлетнего сына Михаила вывели во двор и оставили на лавке. Соседи увидели заплаканного мальчика и отвели к бабушке, Ирине Несторовне, на Фундуклеевскую. В свою квартиру на Подоле Адамчики больше не вернутся — в ней поселился чекист. Анну вскоре отпустили, а Андрея пытали до сентября.

Закончив дело 22 августа 1921 года, оперуполномоченный ЧК по делу Андрея Адамчика записал: «Он бессомненно держал связь с бандитами, что следствию установить НЕ УДАЛОСЬ, но ясно из того, что его брат является струковцем и скрывается от Советской власти». Вердикт: «подвергнуть наказанию заключением в концлагерь сроком на пять лет в пределах великороссии». Старший по званию поверх написанного размашисто вывел «РАССТРЕЛЯТЬ». 10 сентября коллегия Киевской ГубЧК, при присутствии тт. Лившица, Капустянского, Вальтера, Самарина, «предтрибунала» Михайлика, начальника губмилиции Зеранского приняла постановление о расстреле. В апреле 1996 года Андрей Адамчик был реабилитирован. В документе о реабилитации указано: «Доказательств совершения им каких-либо преступлений в деле нет. Обвинений Адамчику не предъявлялось. Об исполнении постановления сведений нет».

Мать так и не узнала, когда и где расстреляли ее сына. Воспоминания тех, кто пережил большевистский террор в Киеве, позволяют ощутить тяжелую и безнадежную атмосферу того времени. Свидетель того времени, сестра милосердия писала: «Необразованные, грубые, озверевшие сотрудники ЧК друг перед другом щеголяли своей жестокостью... Это все абсолютно ненормальные люди, садисты, кокаинисты, почти утратили вид человеческий». Кто из них в подвале чрезвычайки, где стены и пол не высыхали от крови, или в гараже, как это часто было, приставил Андрею к виску пистолет, родные, вероятно, так никогда уже и не узнают.

Реабилитирован посмертно

Павел Адамчик, самый младший из братьев, девятнадцатилетним пошел к Петлюре, он, как и Андрей, выступал за свободную Украину. Когда старшего брата арестовали, записался в Красную Армию. Но это не спасло его от ареста 1 марта 1938 года и обвинения «в участии в контр-революционной петлюровско-повстанческой организации». Дело под номером 92635 открыл помощник оперуполномоченного III отдела УНКВД Гребениченко. В тонкой папке, которая хранится в Центральном государственном архиве общественных объединений, есть красноречивый документ — требование привести арестанта 27 марта в 22 часа на допрос к «тов. Шкурат в комнату 28».

Днем энкавэдисты отдыхали, а по ночам пытали арестантов еще и бессонницей. Вскоре после ареста Павел заболел и через полгода умер в Лукьяновской тюрьме.

К делу подшили письмо Крупской

Дела сестер Ольги и Екатерины — еще одна драма, в которой страданий значительно больше, чем счастья. Они обе получили высшее образование: одна закончила институт театрального искусства, другая — Киевский университет. Екатерина с 1939-го по 1941 год работала в Наркомате автомобильного транспорта УССР, Ольга стала драматической актрисой, выступала с гастролями по Советскому Союзу. Ее талант высоко ценил поэт, переводчик, театральный режиссер и театровед Николай Вороной. В письмах и рекомендациях называл актрису «добрым человеком», «хорошо квалифицированной и высококультурной». Ей, одной из первых, вручал с дарственными надписями свои новые произведения — перевод «Казки про попа та наймита його Балду» Пушкина (1930), составленный «Оперовий провідник» (1931), переводы на украинский либретто опер. Когда украинизацию свернули, Николая Вороного арестовали как польского шпиона и казнили в 38-м. На год раньше, в Сандармохе, в Карелии, расстреляли и его сына — детского поэта Марка Вороного.

За сестрами пришли в 43-м. Обеих обвинили в сотрудничестве с немецкими оккупантами: одна из сестер работала машинисткой в городской управе, другая — в военном госпитале. Соседки Ольги по коммунальной квартире (по протоколу следствия «малограмотная» и «образование неграмотное»), как только немцы отступили, сообщили куда надо, что та во время оккупации «высказывалась против Советской власти и партийно-советского правительства», а ее мать называла Сталина «паршивым». А еще угрожала буфетчице из НКВД и говорила: «Отмучили людей, больше вы здесь царствовать не будете».

К делу Ольги, в котором свидетельства трех соседок написаны словно под копирку (других доказательств против нее в деле нет), подшили и черновик письма ее матери Ирины Несторовны к Крупской, написанного в 38-м.

Обращаясь к члену ЦК КПСС, она просила проявить «сочувствие материнскому горю и большевистскую защиту» и посодействовать освобождению Павла, пребывание которого за решеткой, как писала измученная женщина, приведет к смерти.

Потеряв сыновей, Ирина Адамчик жила дочерьми. Но и им суждено было пройти тернистыми дорогами, обеих арестовали. Ольге, которой припомнили в НКВД братьев-петлюровцев, присудили 20 лет лагерей с конфискацией имущества, Екатерину из-за отсутствия состава преступления вскоре отпустили, но в 1951-м арестовали снова. За колючей проволокой Ольга провела 12 лет, Екатерина — четыре.

— Когда держишь дела родных — это страх и боль. Вышла из архива и хотелось плакать. Не могу простить тех, кто издевался над ними, — говорит Марина Милевская.

Фото из архива Марины Милевской.