10 декабря 1922 г. в Харькове начал работу VII Всеукраинский съезд советов. Его делегаты одобрили декларацию о создании Союза ССР и проект основ Конституции СССР. Они обратились ко всем республикам с призывом безотлагательно начать законодательное оформление единого государства и предложили созвать всесоюзный съезд после завершения работы Х Всероссийского съезда советов. Последний открылся в Москве 23 декабря. В нем приняли участие и представители всех республик, избранные делегатами всесоюзного съезда. 30 декабря состоялся I Всесоюзный съезд советов. Он утвердил Декларацию об образовании Союза ССР и Союзный договор.

1 декабря 1991 г. на Всеукраинском референдуме более 90% избирателей при явке 84% граждан, имевших право голоса, высказались за независимость Украины. Причем его результаты превзошли все прогнозы, посрамили скептиков. Если, например, в Тернопольской области ожидаемо проголосовали «за» почти 99% участников референдума, то и на юго-востоке результат тоже оказался впечатляющим: в Одесской области — более 85%, Луганской — почти 84%. В Крыму независимость поддержали 54%, а в Севастополе и того более — 57%.

Для инициаторов и организаторов референдума было исключительно важно получить в каждой области не менее половины положительных ответов, а в целом по республике — не менее 70%. Прежде всего с учетом двух обстоятельств. Первое — именно таким в Украине оказался результат мартовского референдума о сохранении СССР в модели Горбачева. Второе — прилагаемых усилий по недопущению его проведения. В чем Горбачева поддерживал и Б. Ельцин. Ведь без Киева все лихорадочные усилия сохранения Союза оказывались тщетными, а сам украинский референдум воспринимался в Москве как заколачивание гвоздями гроба СССР.

Не случайно еще в августе 1991 г. пресс-секретарь Б. Ельцина П. Вощанов напомнил украинскому руководству, что при положительном исходе референдума может возникнуть проблема с Крымом и некоторыми юго-восточными областями. Правда, Борис Николаевич открестился от этого заявления, несомненно, им же инспирируемого, когда в Украине поднялась волна возмущения. Однако за эту мысль ухватился Горбачев с подачи его советника Г. Шахназарова. Он предложил своему патрону жестко озвучить позицию: Крым, Донбасс и юг Украины исторически принадлежат России, и если Украина продемонстрирует намерение выйти из Союза, то она получит территориальные проблемы.

Более того, подталкивая Горбачева к активным действиям, он предлагал прежде всего развернуть соответствующую наступательную кампанию в Крыму, привлечь к ней, в частности, главу Верховного Совета АРК Н. Багрова, а также Б. Олейника, направить для агитационной работы на полуострове особую группу в составе известных лиц. Но на практике Горбачев, по сути, ни на что уже не влиял, занимался комментаторством, морализаторством, отметая саму возможность того, что Украина и Россия разойдутся, и все еще уповал на помощь своего друга Буша.

Как известно, выступая 1 августа 1991 г. в Верховном Совете УССР, тот предостерегал украинский актив против «самоубийственного национализма» и убеждал, что соглашение «девять плюс один» (новый союзный договор) дает надежду на то, что республики будут сочетать большую автономию с активным добровольным взаимодействием — политическим, социальным, культурным и экономическим — вместо того, чтобы ступать на безнадежный путь изоляции. За что был подвергнут жесточайшей критике со стороны влиятельной в США украинской общины. В «Вашингтон пост» также появилась статья «Вопрос независимости Украины расколол американскую администрацию». А тут еще наседал Горбачев, в частности, без устали предупреждая Буша о возможном русско-украинском конфликте из-за Крыма и юго-востока Украины. Тогда как «Белый дом, — пишет историк С. Плохий, — уже не мог позволить себе дальше тянуть на себе Горбачева».

Для США вопрос заключался только в том, когда и как признавать Украину. Для американской администрации основной являлась проблема ядерного оружия на территории республики. 30 ноября в телефонном разговоре Буш заявил Горбачеву, что «мы обязаны поддержать украинский народ». И чтобы окончательно не «добить» тем самым собеседника добавил: «...У нас сложилось впечатление, что признание Украины вполне может вернуть их к процессу выработки Союзного договора». Горбачев усмотрел в этом не только желание «повлиять на наши события», но и то, что США «просто даже вмешиваются в них». Опять делал особый упор на возможный конфликт в Крыму, Донецкой и Луганской областях. Однако ничего уже нельзя было изменить. Единственное, что он мог делать, — взывать и стыдить внутри страны и просить денег за рубежом.

Через два дня после референдума Буш в телефонном разговоре с Кравчуком, в частности, сказал: Америка приветствует появление на карте мира нового демократического государства. Но требуются обсуждения таких важных вопросов, как ядерное разоружение, демаркация границ и соблюдение прав человека. А еще через пять дней (8 декабря) Ельцин от имени «беловежских заседальцев» известил Буша о принятом ими решении — прекращении существования СССР. Впрочем, Горбачев продлил его агонию до 25 декабря.

* * *

Исторический путь Советского Союза наглядно подтверждает общие закономерности эволюции и разрушения крупных государственных образований (империй) под воздействием в первую очередь внутренних процессов: динамики социальных систем, того, как они реагируют на нарастающие противоречия, на изначально подспудно проистекающие процессы, а затем их переход в открытые явления, на симптомы, перерастающие в масштабные кризисы и распад. Это не одноактовая драма и чья-то «злая воля», а длительный процесс, который продолжается и после формального прекращения существования империи, напоминая о себе тектоническими сдвигами, конфликтами и драмами как для населявших ее народов, так и для мирового сообщества.

К такому финалу советское государство пришло через ряд этапов, которые вобрали в себя мировые войны, революции, гражданскую войну, смену режима с монархии на коммунизм, а затем и крах коммунистической системы:

— на первом и наиболее значимом, в том числе по его длительности, изменения в обществе и настроениях людей происходили в большей мере на глубинном уровне, под покровом внешне вынужденной лояльности и стабильности политической системы, которая, казалось, будет существовать вечно. Именно за счет этого была обеспечена ее значительная социальная мобильность и адаптивность, что позволило превратить отсталую страну (самоуправством и иррациональностью сталинской политики) в одну из ведущих мировых держав, выстоять в условиях военного времени и обеспечить быстрое восстановление страны.

После Сталина власть положила конец массовому террору и сделала акцент на гуманизации социализма, повсеместном соблюдении декларируемых норм, стабилизировала и даже усилила советскую систему, приспособив марксистско-ленинские доктрины под текущий момент. Практику силы соединили с идеей справедливости — чтобы у всех все было одинаково или чтобы ни у кого не было больше. Личность по-прежнему оставалась средством, но не целью. Медленное движение в сторону правопорядка затруднялось множеством подзаконных ведомственных актов, преобладанием прежних практик и кадров, которые действовали сообразно усвоенному опыту и противились всему, что не соотносилось с их общественным положением, а также противоречием между правом и доктриной классового подхода ко всем явлениям.

Определенный динамизм обществу и стране придали преобразовательные усилия Хрущева. К 1960-м гг. было создано то, что при Ленине и Сталине казалось попросту немыслимым, включая товары народного потребления, малосемейные квартиры, прорыв в космос, успехи в спорте, науке, образовании, повышении жизненного уровня людей. Советские успехи были очевидными. Прилагалось немало усилий, чтобы догнать своих соперников, выйти на уровень мировой сверхдержавы. Впрочем, из-за этого многие насущные проблемы оставались без внимания. Здесь будет уместным упомянуть о косыгинских реформах 1965 г., направленных на повышение экономической самостоятельности предприятий различных отраслей народного хозяйства в рамках социалистической хозяйственной системы. В частности, глубокому и многоаспектному анализу советского опыта проведения социально-экономических преобразований, выявлению институциональных ловушек, которые затормозили, а потом, по существу, аннулировали реализацию позитивного потенциала необходимых изменений, посвящена коллективная монография, приуроченная к 50-летию косыгинских реформ. К этому следует только добавить, что вторжение Советской армии в Чехословакию в 1968 г. положило конец не только экономическим преобразованиям, но и в целом демократическим проявлениям, ознаменовало курс партийно-советского руководства на консервацию режима, сохранение системы в прежнем виде и даже восстановление расшатанного сталинского монолита и сталинского наследия. В итоге на первый взгляд сцементированная советская страна оказалась гораздо менее жизнеспособной, чем можно было предвидеть;

— второй этап сопряжен с кризисом, который в 1970-е гг. начал приобретать в СССР системный характер, особенно на фоне ухудшения положения дел в экономике. В значительной мере ему способствовала социальная неподвижность общества. Осознавая несоответствие повседневности лозунгам об улучшении жизни и светлом будущем, но помня о куда худших, расстрельно-репрессивных временах, советские люди в своем большинстве принимали реалии как данность и даже соглашались с ними из-за боязни последствий возможных перемен, приспособились к тому, что называется внешней поддержкой власти, хотя и при наличии проявлений преимущественно пассивного недовольства. Власть же в свою очередь воспринимала молчаливое соглашательство за положительную оценку проводимой политики и правильность курса, незыблемость государственных устоев.

Население по инерции продолжало относиться к власти как к данности, не видя реальной альтернативы привычным институтам и процессам. СССР демонстрировал феномен самоподчинения народа, добровольного присоединения к советскому режиму, воспринятому миллионами. Общественное недовольство чаще всего адресовалось не политической системе, руководителям и государству, а было направлено против «отдельных» недостатков — имущественного неравенства, низких зарплат, тяжелых жилищных условий или отсутствия в достаточных объемах товаров первой необходимости. Такой самообман и самоизоляция страны формировали у людей сюрреалистическую картину мира и своего положения в нем. «Но чем более такое состояние способствует тому, чтобы все оставалось неизменным, тем скорее и решительнее все начнет расползаться, когда столкновение с действительностью станет неизбежным», — заключал А. Амальрик в эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?», в котором предсказал еще в 1969 г. его неизбежный распад.

Партийно-советское руководство хорошо усвоило практику видеть недостатки в других исторических периодах и в отдельных личностях, а также в иных странах, но оставалось слепым к собственным проблемам. Да и зачем обращать внимание на них, если страна осваивает космос и открывает неведомые миры. Подобное поведение вообще свойственно великим державам. Тот же А. Амальрик отмечал, что «режим считает себя совершенством и поэтому сознательно не хочет меняться ни по доброй воле, ни, тем более, уступая кому-то и чему-то». Хотя прежние механизмы репрессий и принуждений были отброшены, а общество усложнилось, раздираемое противоречиями, люди стали требовательнее к государству из-за того, что оно не выполняло свои обещания. Воссоздавалась и формировалась социальная среда, для которой становились все более понятными принципы личной свободы, правопорядка и демократического управления, тогда как политическая система оказалась «намного слабее, чем могли себе представить даже те, кто жаждал ее обновления». Однако развал государственных устоев покажется для многих, если не большинства, обескураживающим, особенно на фоне преобладающих представлений, что его можно было бы предусмотреть и предупредить, если бы только лидеры страны предпринимали правильные упреждающие действия.

Казавшиеся невероятно прочными государственные скрепы, на самом деле теряли свое изначальное содержание, общественная неудовлетворенность и накапливаемое общественное напряжение приобретали такие масштабы, которые неминуемо должны были расшатать страну, достичь вершин власти. Особенно с учетом ее закостенелости и внутреннего дряхления, возрастного фактора в составе высшего партийно-советского руководства, смены за короткий период из-за физической немощи и смертей трех генеральных секретарей. Неизбежность становилась очевидной, накопившиеся годами и десятилетиями проблемы, противоречия, несоответствия и конфликты поднимались на неразрешимый уровень, вследствие чего государство превращалось в конфликтное поле с разнонаправленными общественными настроениями, интересами и позициями, центробежными тенденциями в, казалось бы, все еще монолитной стране. Иллюзия могущества могла только задержать распад империи, но не могла предотвратить его. Сложившийся «сверху» и «снизу» своеобразный консенсус относительно стабильности и приверженности государству буквально рушился на глазах, обнажая бессилие и слабость режима. Именно это привело в итоге к краху системообразующего мифа о «торжестве коммунизма».

Особенно не фоне того, что к середине 1980-х гг. на Советский Союз одновременно обрушилось множество кризисов, и все из категорий, вызывающих острое недовольство и массовое раздражение его граждан;

— третий этап начался с попыток М. Горбачева переустроить советское государство. Получив еще достаточно дееспособный Союз ССР, когда его историческая несостоятельность не была столь очевидной и необратимой, он считал, что общество, как и раньше, податливо властной воле и находится под его контролем, а общественное недовольство положением дел по-прежнему носит «камерный» характер. Отсюда и вера последнего советского лидера в возможность реформирования системы в пределах самой системы и стремление осуществить преобразования в рамках собственной парадигмы, что неизбежно привело к полному провалу и развалу СССР силами, которые высвободили его попытки либерализовать и демократизировать страну.

Если Сталин, Хрущев и Брежнев пытались модернизировать, «коммунизировать» и стабилизировать советскую систему, преобразовывать ее в соответствии с тем, как они понимали вызовы времени, то Горбачев, руководствуясь такими же благими намерениями, вестернизировал систему и тем самым привел ее к гибели.

В советском случае реформы оказались несовместимы с жизнью самого государства. Как здесь не вспомнить грандиозные прогнозы западных ученых и политологов — предупреждения об угрозе имперского перенапряжения П. Кеннеди, тысячелетние оды либеральной демократии Ф. Фукуямы и столкновения цивилизаций С. Хантингтона. Стоит обратиться и к параллелям со знаменитым исследованием А. де Токвиля, где он говорит об обстоятельствах, которые привели к Великой французской революции, чтобы глубже понять, что же случилось два века спустя. Как известно, Токвиль пришел к выводу, что смягчение деспотии старых элит во Франции ХVIII в. не только не удовлетворило людей, но и воодушевило массы идти на насилие, требуя перемен. Как только забрезжила возможность изменить ситуацию, приемлемые прежде условия мгновенно стали невыносимыми. Эти его наблюдения поразительно подходят к периоду ослабления и развинчивания политических гаек в СССР. Горбачев своими реформами разрушил практику подавления у жителей Советского Союза, как и всего социалистических лагеря, основных человеческих инстинктов свободы. Без этого Союз, возможно, так быстро не пал.

Во-первых, не было учтено, что с перестройкой начался взрывной массовый процесс «акселерации» (взросления) общества. В значительной мере толчком к нему стала также и Чернобыльская катастрофа, превратившаяся, по оценке Ю. Щербака, в «огромный фактор разрушения Советского Союза», сродни Сталинградской битве, когда после поражения в ней «немецкий народ осознал, что идет неумолимое поражение и разрушение Третьего рейха». Экономические и прежде всего психологические ее последствия оказались очень чувствительными. Хотя они все еще недостаточно осмыслены даже спустя треть столетия. Ведь ядерная отрасль как вершина советских технологий была символом прогресса и коммунистических перспектив. А. Хиггинботам уверенно заключает: «Для последних правителей СССР самыми разрушительными последствиями взрыва чернобыльского реактора № 4 были последствия не радиологические, а политические и экономические. Облако радиации, распространившееся по Европе, не позволило скрыть катастрофу и навязало хваленую открытость, горбачевскую гласность даже мало склонным к этому консерваторам в Политбюро. А понимание того, что даже ядерная отрасль подорвана секретностью, некомпетентностью и загниванием, убедило Горбачева, что прогнило все государство. После аварии, испытывая гнев и разочарование, он осознал необходимость глубоких перемен и с головой ушел в перестройку в отчаянной попытке спасти социалистический эксперимент, пока не стало слишком поздно».

С этого момента процессы в стране начали приобретать собственную динамику, которая все больше выходила из-под контроля руководства СССР. Не КПСС, а зарождающиеся многочисленные социально-политические движения, неформальные, а не официальные лидеры стали выразителями общественных настроений, обрекая партийно-государственную политику на поражение. Тем более что в среде ее носителей произошло размежевание на сторонников и противников перестройки.

Во-вторых, занявшись переустройством страны и демонстрируя намерения перезапустить Советский Союз, Горбачев и его единомышленники не учли предостережения опять-таки А. де Токвиля: тот, кто начинает политику реформ, должен предполагать, что в итоге может произойти революция. И самый опасный момент для плохого правительства наступает тогда, когда оно начинает меняться, когда оно начинает реформироваться. Видимо, не случайно в интервью американскому журналу «Ньюсуик» в октябре 1986 г. канцлер ФРГ Г. Коль сравнил Горбачева с Геббельсом на том основании, что они оба «талантливые демагоги». Он даже и не подумал извиниться за нанесенное публичное оскорбление «лучшему немцу», как вскоре назовут Горбачева. Да и Западу удалось многое получить от СССР по «нулевому тарифу» не благодаря его политике, а на деле лишь потому, что он не упустил шанс воспользоваться предоставленными ему возможностями советским руководством.

Реформы в горбачевском исполнении достигли такого уровня энтропии системы, что погрузили многонациональное государство в экономический и политический хаос, межнациональные распри, а в итоге привели СССР к полному краху. Особого внимания заслуживает тот факт, что эрозия идеологических основ КПСС переросла в их полное разрушение, в результате чего были подорваны несущие конструкции советского государства. Не случайно лидер КНР Си Цзиньпинь, как утверждается в докладе Конгресса США о китайской угрозе (2020 г.), сделал из распада СССР личный вывод: «пренебрежение верой в идеалы — наиболее опасная форма пренебрежения. Политическое падение партии часто начинается с утраты и нехватки идеологической веры».

Несмотря на плачевные результаты своей политики, Горбачев до последнего полагал, что в состоянии контролировать ситуацию, хотя на самом деле напоминал героев фильма Кончаловского «Поезд-беглец», которые пытаются остановить состав с отказавшими тормозами. А в итоге он (Советский Союз) на полном ходу сошел с исторических рельсов. Избавив собственными руками страну от страха, ее президент остался без страны, лишил себя рычагов управления ключевыми институтами — армией, КГБ и главное — партийным аппаратом. Правда, до декабря 1991 г. это не означало, что страна уже осталась без президента, который перестал восприниматься как высшая власть. С трудом сохранив после августовских событий корону, он «утратил державу и скипетр, то есть реальные рычаги власти». Много позже Ю. Поляков с едкой иронией описал это время: «Свобода уже проникла в Отечество, но вела себя еще довольно скромно, точно опытный домушник: осторожно, бесшумно она обходила ночное жилище, примечая, где что лежит, прикидывая, что брать в первую очередь, а что во вторую, и нежно поигрывала в кармане «ножом-выкидушкой» — на случай, если проснутся хозяева...».

Кстати, по мнению ряда западных аналитиков, многие аспекты annus — «ужасного года» (2020) — для Америки напоминают последние годы СССР, начиная с обострения социальных и политических конфликтов. В советском случае, как полагают они, на поверхность резко всплыли долгое время подавлявшиеся этнические противоречия и оппозиционные национальные чаяния, спровоцировавшие во всей стране насилие, отделение территорий и дезинтеграцию. А в США Трамп отреагировал на общенациональные протесты против расизма, полицейской жестокости и неравенства дальнейшим разжиганием исторических расовых разногласий. Практически по всей Америке начали сносить памятники лидерам конфедерации, подобно тому, как это делалось с памятниками Ленину в период развала советской империи.

Другая параллель, по их же заключениям, касается экономики. В СССР был большой, сложный аппарат планирования и распределения ресурсов: туда набирали самых образованных представителей общества, но в итоге им поручались непродуктивные, а зачастую просто деструктивные задачи. А у Америки есть Уолл-стрит. И хотя гигантский сектор финансовых услуг США не является эквивалентом Госплана СССР, однако он регулярно изымает стоимость, а не создает ее, и поэтому без него не могут обойтись любые дискуссии о распределении ресурсов.

* * *

Если придерживаться концепции, согласно которой предпосылки обрушения СССР, в том числе из-за накопившихся до критической массы центробежных тенденций и усталости народов от «советского общежития», формировались на протяжении почти 70 лет (хотя по сравнению с другими империями и по историческим меркам он просуществовал относительно короткий период, не вместил все присущие им циклы развития и возможные эволюционные пути обновления), а также следовать логике мировой истории, что подобные образования неизбежно распадались, то одновременно следует согласиться с обобщением Ю. Лужкова: «российская власть, от Николая II до Ельцина включительно, последовательно уничтожала страну или же, что равнозначно, ослабляла ее, дробила, подрывала народные силы, всячески преступно ошибалась и столь же преступно недорабатывала».

Можно сказать и по-другому: в моменты ослабления и упадка империй, а соответственно новых вызовов перед ними, их дальнейшая судьба в определяющей мере зависела, употребляя современную терминологию, от «человеческого фактора». А если принимать прогнозы и предсказания, что Советский Союз полностью исчерпал себя к концу 1980-х гг., то, наверное, тогдашним лидерам следовало осуществлять «бракоразводный процесс» осознанно, выстраивать его публично и, как минимум, с учетом вклада субъектов федерации в обустройство союзного государства, а не задним числом и на «глазок», под диктовку более сильной стороны — Российской Федерации, объявившей себя правопреемницей СССР.

Ведь еще в 1988—1989 гг. советское руководство столкнулось с нарастанием межнациональных конфликтов большой разрушительной силы, указывающих на все более очевидную угрозу существования СССР. Более того, по утверждениям В. Крючкова, острота этой проблемы отмечалась «уже с конца 70-х годов, но в конце 80-х для нас стало совершенно очевидным, что мы сталкиваемся с такой ситуацией, когда на карту ставится жизнь нашего Советского государства. Причем мы в Советском Союзе эту проблему видели даже, пожалуй, острее, чем на Западе». Последний штрих он подкрепляет следующей информацией: «...в 89 году — мы получали достоверные данные о том, что Соединенные Штаты Америки полагают, что в начале будущего века могут быть серьезные трудности в жизни Советского государства. Что касается Германии, они считали, что это относится к какому-то 2010-му, 2015 году, то есть они не предполагали такой быстрый распад. А мы это видели, но, к сожалению, события развивались таким образом и подогревались силами снизу и сверху настолько масштабно и глубоко, что мы столкнулись с такой ситуацией в 90 году, в августе, в частности, которую преодолеть мы не смогли... Есть два фактора, есть два диапазона причин, которые обусловили развал Советского Союза. Одни причины носят внешний характер, другие — внутренний характер. Несмотря на подрывную деятельность западных спецслужб, несмотря на неблагожелательную политику западных стран по отношению к Советскому Союзу, все-таки главными причинами, которые сыграли основополагающую роль, были не внешние факторы, а внутренние факторы. Я думаю, что это очень важно понять для того, чтобы мы могли видеть ситуацию, давать верную оценку и делать основополагающие из этого выводы».

Одновременно не стоит сбрасывать со счетов замечания ученых, в том числе имеющих политический опыт, относительно того, что утверждения и выводы о «неизбежности распада СССР» сыграли свою разрушительную роль, а затем использовались в оправдательных целях участниками «беловежского сговора» (Н. Биккенин). Их логика такова: если ориентироваться на подобные пророчества, прогнозы легко могут стать самореализующимися. «Именно уверенность в неизбежном и скором экономическом и политическом крахе, предсказанном светилами научного прогнозирования, — как утверждает доктор исторических наук И. Максимычев, — толкало перестроечных и послеперестроечных руководителей на политику, которую потомки откровенно назовут капитулянтской. ... Для того чтобы начать хоронить себя, большого ума не надо. Могильщиков вокруг более чем предостаточно — активно помогут!».

Очевидно, что подобные рассуждения можно отнести к той же серии, что и «неизбежность краха капитализма» или «неизбежность торжества коммунизма». «Лозунг о «нереформируемости» общества, по мнению члена-корреспондента РАН Н. Биккенина, тоже сугубо идеологический, под его прикрытием все было разрушено и растащено «до основания». Очень емко это выразил А. Зиновьев в своей знаменитой фразе: «Целились в коммунизм, а попали в Россию».

Как бы то ни было, ясно одно: для полной реконструкции побудительных мотивов и логики действий тогдашних союзно-республиканских деятелей не достает возможно существующих, но все еще не доступных историкам документов и свидетельств. Тем более что процессы распада намного сложнее для понимания, нежели содержание развития, они первоначально не всегда очевидны, а следовательно, не поддаются упреждающему анализу и расчету. Весьма поучительны в этом отношении предупреждения французского мыслителя Марка Блока относительно причинно-следственной связи в истории. Причины, заключал он в работе «Апология истории или ремесло историка», нельзя постулировать — ни в истории, ни в политике, ни в любой другой области. Вместо этого их нужно искать и устанавливать. И во время этих поисков мы не должны допускать ошибку и судить задним числом, считая, будто случившееся было неизбежно. Признавая неизбежность событий, мы забываем о действиях людей, которым пришлось принимать судьбоносные решения под тяжелейшим давлением.

Так вот из всех факторов (о них говорил уже упоминаемый А. Амальрик) — «моральная усталость», экономические трудности, нетерпимость правительства к публичным проявлениям недовольства и т. п. — к распаду СССР в большой мере привел расчет значительной части советской элиты на то, что наилучшей гарантией ее будущего будет разрыв отношений со столицей. Он предположил, что этот процесс начнется среди советских этнических меньшинств, «прежде всего в Прибалтике, на Кавказе и на Украине, затем в Средней Азии и в Поволжье» — и эта последовательность оказалась совершенно верной. Его более общая мысль: во времена серьезного кризиса системные элиты сталкиваются с точкой принятия решения. Будут ли они цепляться за систему, которая дает им власть, или сочтут себя провидцами, которые осознали, что корабль тонет? Если считается, что режим «теряет контроль над страной и даже связь с действительностью», у ловких лидеров на периферии есть стимул сохранить свое положение, просто игнорируя указания вышестоящих. В такой шаткий момент, писал Амальрик, достаточно будет одного сильного поражения — забастовки или вооруженного столкновения — чтобы режим пал.

Если для проведения необходимых реформ и выживания Советскому Союзу не хватило гибкости, то она с лихвой обнаружилась у республиканских политиков. Из СССР образовались 15 независимых стран, новое квазисодружество, в котором лидерство перешло к России, прибалтийские республики пробились в ЕС, в Средней Азии, да и некоторых других республиках «возникла обновленная версия прежней системы, где ритуалы советского образца сочетаются с местным деспотизмом». Остальные зависли между демократией и авторитаризмом.

В целом, как потрясающе точно подметил в 1993 г. диссидент и писатель В. Буковский, «демократия, как правило, для них (большинства руководителей постсоветских республик. — Авт.) означает не что иное, как хорошо контролируемую социалистическую «демократию», в то время как рыночная экономика означает для них в лучшем случае не что иное, как коррупцию. Поэтому в лучшем случае от них можно ожидать преследования любой частной инициативы или в худшем — оправдания своей собственной коррупции нуждами рыночной экономики. Короче говоря, если эти люди и способны что-либо создать, то, скорее всего, новую мафию на месте старой. Новую политическую систему, которую за неимением специального термина я бы назвал клептократией, — ну, как в слове клептомания». Не менее мрачную картину нарисовал французский русист, социолог и историк А. Берелович: «Все это породило подъем коррупции, преобладания персональной верности и личных связей над общественными, зародившуюся среди большей части чиновников тенденцию считать их службу в госаппарате в большей степени как «нагрузку», из которой можно извлечь выгоду, а не как работу на благо населения». Вместо «прозрачности», которую продвигала «гласность»... — целая теневая иерархия постепенно сформировалась там, где доступ к редким благам и услугам (это создавало возможность для их обмена на другие блага) был так же важен, как и сама должность».

Когда вся многоэтажная конструкция управления советским государством, изъеденная ржавчиной, рухнула и развалилась на куски, которые, ковыляя, начали существовать своей жизнью, произошла и переоценка ценностей бывших «подчиненных», ставших независимыми субъектами международных отношений. Сбросив сковывающие их цепи, они почувствовали себя хозяевами положения. Вспомнились старые обиды, появились разного рода претензии к соседям и бывшим партнерам по социалистическому блоку. Это вылилось в 6 крупных войн, 20 военных столкновений и более 100 невооруженных конфликтов на межэтнической и межконфессиональной почве. И это без учета произошедшего за последние десять лет.

* * *

В. Ленин (1917—1924 гг.) окончательно разрушил романовскую Россию, а затем, измотав и измучив ее гражданской войной, начал собирать государство заново, отказавшись от значительной части принадлежавших до этого ему территорий. Мгновенное сваливание громадной державы указывает в том числе и на то, что он действительно был гением разрушения. Не случайно П. Струве назвал его «мыслящей гильотиной». А Плеханов видел его опасность в том, что он «гений упрощения». Хотя для справедливости требуется внести уточнение: к этому ранее приложилось и Временное правительство во главе с А. Керенским, провозгласив Россию республикой, в частности призвав признать независимость Польши и восстановить конституцию Финляндии. Следовательно, части ее территорий оказались свободными от каких-либо обязательств перед империей, начали усиленно культивировать национальные требования.

Необходимо учитывать также то, что сокрушительный удар по ней нанес Брестский мир. Подписав и ратифицировав его в марте 1918 г., ленинская Россия потеряла Польшу, Литву, Финляндию, часть Украины, Эстонии и Латвии, на Кавказе — Карскую и Батумскую области; оккупированные немцами области России и Белоруссии оставались у них до конца войны — всего 780 тыс. км2 с населением в 56 млн человек. Россия должна была демобилизовать армию и разоружить флот, уплатить 6 млрд немецких марок репараций и 500 млн золотых рублей.

Более того, после убийства посла Мирбаха Германия выдвинула новые требования. 27 августа в Берлине были подписаны дополнительное соглашение к Брестскому мирному договору, финансовое соглашение к нему и секретное соглашение, которое лишь спустя восемь лет впервые будет опубликовано в Германии. Россия признала независимость Украины и Грузии, отказалась от Эстонии и Латвии, которые по первоначальному договору формально признавались частью Российского государства. Германия соглашалась вывести свои войска из Белоруссии, с Черноморского побережья и части Донского бассейна. В компенсацию за нанесенный ущерб Россия должна была уплатить контрибуцию в размере 6 млрд марок, из них полтора миллиарда золотом (245,5 тонны чистого золота). По распоряжению Свердлова, первые два эшелона с золотом, а это девяносто три с половиной тонны, ушли в Германию в сентябре. До следующих поставок дело не дошло.

Сталин (1924—1953 гг.) диктаторскими методами, по сути, возродил империю в советском исполнении, за исключением Финляндии и Польши. Далее ею распоряжались: Г. Маленков (1953—1955 гг.), Хрущев (1955—1964 гг.), Брежнев (1964—1982 гг.), Андропов (1982—1984 гг.), Черненко (1984—1985 гг.) и, наконец, Горбачев (1985—1991 гг.).

Каждый из них был своеобразным эхом предшественника. Интерес и внимание к ним подогревались закрытостью власти, непомерной отдаленностью от народа высшего эшелона партийно-советского руководства, отсутствием достоверной информации относительно того, как и почему принимаются те или иные государственные решения, прежде всего касательно близких людям вопросов. Ее восполняли мифы, слухи и версии, что неминуемо приводило к очередным разочарованиям, крушениям иллюзий и таким же очередным надеждам, подтачивая в конечном итоге веру в носителей высшей власти, отторжению официальной пропаганды как не соответствующей реальным жизненным обстоятельствам. Особенно если учитывать, что к этому поочередно прикладывались советские вожди, хорошо усвоившие практику утверждать себя за счет преследований и расправ, а со временем просто уничижительной критики и предания забвению своих предшественников, да и просто неугодных.

* * *

На таком фоне вполне объяснимо смотрится изложение советской истории, прежде всего второй четверти прошлого века, как череды политических убийств, отравлений и повальных отстрелов, заключений в ГУЛАГе сотен и тысяч тех, кто посмел иметь свое мнение о путях общественного развития, а заодно и вообще ни в чем не повинных людей. Практически каждому исследователю истории Советского Союза приходится иметь дело со Сталиным, чтобы приблизиться к пониманию специфики России, революций и гражданской войны, цены невиданных преобразований крестьянского общества в высокоурбанизированную промышленную сверхдержаву. Ученые до сих пор задаются вопросом: почему Сталин, поднявшись в 1920-х гг. на вершину партийного руководства, ошеломил СССР своей кровожадностью. Среди них и историк-советолог Роберт Григор Суни в 800-страничной книге «Сталин: переход к революции», над которой он работал столько лет, сколько сам диктатор просидел у власти. Тем самым весьма усложняется восприятие целостной картины, понимание организации страны и жизни ее народов на всем протяжении существования советского государства.

Большевики не могли бы осуществить октябрьский переворот и победить в гражданской войне без учета настроений масс и народной поддержки. Для получения ее Ленин, как убедительно показывает В. Себестьен — автор одной из наиболее полных его биографий, «бесстыдно лгал, считал, что победа — это главное, он обещал все на свете, предлагая очень простые решения для очень сложных проблем. ...Его программа распадалась на необычайно простые и короткие лозунги». Что не мешало ленинской гвардии оценивать в своем кругу октябрь 1917 г. как авантюру. Г. Пятаков по этому поводу рассказывал: «Вначале октябрьская революция была просто авантюрой. Я помню, как в интимном кругу Ильича мы беседовали, несколько руководителей октябрьского переворота, об этих днях. Кто-то сказал Ленину: а сознайтесь, Владимир Ильич, вы тоже не верили, что октябрьская революция вполне удастся? Ленин улыбнулся и ответил: конечно, не верил; ведь октябрьская революция, по сути дела, была лишь авантюрой всемирно-исторического масштаба».

Привлекает внимание его «одержимость» идеей мировой революции и немедленного «введения» коммунизма, прогрессирующая приверженность к крайне левым взглядам, что быстро привело к резкому сокращению базы поддержки новой власти. Для ее удержания и закрепления в ней потребовалось насилие, которое приобрело массовый характер и официальную доктрину, когда после покушения на Ленина был объявлен красный террор по всей стране. В исследовании Барнса Карра «Ленинский заговор: неизвестная история американской войны против России», в частности, содержится утверждение, что когда попытки уговорить или подкупить большевиков с целью продолжения ими войны, так как необходимо было заставить Германию воевать на два фронта, не увенчались успехом, союзники начали планировать убийство Ленина. Однако автор не приводит никаких убедительных доказательств существования у интервентов таких планов. Единственное серьезное покушение на Ленина произошло, как известно, в августе 1918 г. Между тем нет никаких четких доказательств, что это как-то было связано с бывшими союзниками России, хотя «западные шпионы вели разговоры об убийстве Ленина, но неизвестно, предпринимали ли они какие-то активные действия». Не случайно многие большевистские деятели тогда осознавали себя калифами на час, не верили, что это надолго, и боялись возможной расправы за содеянное. В таком состоянии они пребывали в восемнадцатом и особенно в девятнадцатом годах, когда положение на фронтах начавшейся гражданской войны стало критическим. Существовал даже секретный фонд большевиков, заготовленный в 1919 г. на случай падения советской власти.

Показательный и много о чем говорящий, но малоизвестный факт: после смерти Свердлова в 1919 г., которого фактически убили взбунтовавшиеся рабочие в Орле, когда он пожелал выступить перед ними и таким образом усмирить их, ни сослуживцы, ни его вдова не смогли найти запрятанные им ключи от сейфа. Сейф простоял на кремлевском складе более 16 лет. Его вскрывали в присутствии председателя ОГПУ Ягоды. В нем оказались: золотые монеты царской чеканки общим весом более 100 килограммов, 705 золотых изделий с драгоценными камнями, кредитные царские билеты, сохранившие хождение в Европе, на сумму 750 тыс. рублей, паспорта царского образца, которые в дореволюционной России одновременно являлись заграничными, на имя Свердлова и ряд лиц, не имевших отношения к правительству.

Эти ценности по нынешнему курсу тянут на 250 млн долларов. Часть их была доставлена Свердлову после расстрела царской семьи. Ценности не имели никакого отношения к секретному фонду большевиков, заготовленному в 1919 г. на случай падения советской власти. Были личным «накоплением» борца за счастье трудового народа.

Для полноты картины того времени необходимо принимать во внимание и такой ранее не известный факт: в двадцатые годы журналисту П. Пильскому удалось просмотреть лечебные карты членов ленинского правительства. Семьдесят процентов из них (включая самого Ленина) обследовались по поводу разного рода психических расстройств и наблюдались по этому поводу у врачей. Он где-то выступил, рассказал об этом и исчез навсегда.

Естественно, советское руководство можно обвинять во многом, но не в отсутствии понимания вызовов и содержания угроз для молодой державы и собственно своей власти. Они и действовали сообразно революционной логике, прибегнув к красному террору, подобно тому, как это было в Англии в период Кромвеля, в ходе Великой французской революции. Оказавшись в полной международной изоляции и убедившись в иллюзорности реализации планов на мировую революцию (особенно после ее провала в Германии), не имея ни экономической, ни финансовой и вообще никакой внешней поддержки, большевистское правительство обратилось к политике принуждения, экспроприациям, внесудебным расправам, насильственной коллективизации, а в значительной мере за счет нее — индустриализации. Народ силой вынудили принять вводимые новые порядки.

Но, например, влиятельный специалист по советской истории С. Коэн считал, что у раннего большевизма были шансы осуществить многие чаяния народа, что это было многообещающее движение. Ему досталинский большевизм даже виделся демократическим и в чем-то истинно социалистическим. Поэтому он утверждал, что лишь последовавшая в 1918 г. гражданская война, иностранная военная интервенция, а затем (начиная с конца 1920-х) злодейства Сталина — только все эти более поздние факторы — развратили и коррумпировали созданную ранними большевиками систему.

Профессора Коэна обычно относят, хотя и не очень четко, к так называемой ревизионистской школе исторического изучения Советского Союза. Тогда как более широко распространенный традиционалистский взгляд на русскую историю предполагает, что «советский эксперимент имел врожденные недостатки с самого своего рождения. Что ленинская политическая теория была тоталитарной. А значит, любые попытки построить общество на ленинской идее воплощения утопии в жизнь силой не могли не привести к известному результату. А именно — к государственному террору Сталина. И после правления Сталина — ко все же случившемуся развалу СССР».

Действительно, на Западе весь советский опыт зачастую сводится к Сталину и сталинизму, великим чисткам и ГУЛАГу. «Драма его жизни, достижения и трагедии, — по мнению профессора истории Мичиганского университета Р. Суни, — несут такой нравственный и эмоциональный заряд, что бросают вызов общепринятой исторической общественной памяти и научному нейтралитету». Как только не называли Сталина в разное время: «серым пятном», «человеком, пропустившим революцию» и «посредственностью», за которую зацепилась революция. Он был «чудесным грузином» Ленина, в военное время — «генералиссимусом», а затем — «могущественным человеком в мире» и «величайшим злодеем в истории».

«Но ведь советское государство, — напоминает В. Себестьен в книге «Ленин-диктатор», — было построено Лениным, практика террора, нетерпимости и насилия, а также мысль о том, что цели полностью оправдывают средства... все это Ленин. Сталин довел их до совершенства или же с большей эффективностью употреблял». Показательным является и тот факт, что Ленин, а затем и Сталин кроили партию по своим лекалам и не намерены были считаться с ее уставом, партийной дисциплиной и чем угодно еще, если это им мешало. Собственно, это же они делали со страной и кроили по своему усмотрению СССР. Поэтому остается сожалеть, — вместе с российским библиографом, публицистом и переводчиком Н. Елисеевым, — что до сих в России никто не написал подобной книги о Сталине — спокойного и объективного анализа всех его достижений и успехов, накрепко связанных с чудовищными преступлениями, да и предательством тоже».

После длительных дискуссий, переходящих в острое противостояние и конфликты, победила именно ленинская, а не сталинская формула образования СССР. Прежде всего потому, что Ленина так и не покинула надежда на мировую революцию и формула равноправного союза самостоятельных республик предусматривала возможность присоединения к нему других стран по мере возможных успехов революции на Востоке и Западе. Например, Китай после ее победы в 1949 г. предложил СССР объединить обе страны в единое коммунистическое государство. По понятным причинам (взять хотя бы трех-четырехкратное численное превосходство в населении) Сталин не пошел на это.

* * *

Не подвергая сомнениям реальные и значительные достижения СССР за всю его историю и не разделяя практики изображения советской действительности исключительно тусклым бесконтурным пятном, таким себе «квадратом» Малевича, в то же время требуется и понимать очевидное: если смотреть на историю Советского Союза и деяния его правителей в однозначно позитивном ключе, тогда необходимо оправдывать ленинизм и сталинизм, насилия и жертвы, эксплуатацию надежд людей на лучшее будущее, миссионерскую внешнюю политику, грубо навязывающую миру социалистические стандарты в советском их исполнении, бесцеремонное подавление свобод у себя дома и их основ в государствах социалистического лагеря. Да и многое другое. А заодно говорить об ответственности народа за то, как была организована жизнь в государстве трудящихся.

Тогда как ни один из восьми советских руководителей всенародно не избирался. Ленин пришел к власти в результате вооруженного переворота, который только со временем стал именоваться революцией. Сталин, а за ним Хрущев получили всю полноту власти в процессе изощренных закулисных схваток и устранения соперников с политической сферы. Брежневу она досталась путем верхушечного заговора, обставленного внешне культивируемыми тогда компартийными процедурами. После него на вершину власти поднимались благодаря договоренностям и компромиссам внутри Политбюро ЦК КПСС. Подобные практики распространялись на местные уровни власти.

М. Горбачев вышел на позицию лидера СССР за счет комплекса факторов и обстоятельств: влиятельных покровителей и традиционной для послевоенной партийно-советской системы кадровой политики; умелого сочетания и использования с помощью сторонников в свою пользу сложившейся обстановки в советском руководстве; собственной целеустремленности, политической ловкости, помноженной на конъюнктуру момента; негласной, но ощутимой поддержки его кандидатуры западными политиками; незаурядным качествам и напористости, переходящей в бесцеремонность, Р. Горбачевой.

О том, как последний советский лидер продвигался к олимпу власти и как он распорядился неограниченными полномочиями и собственно судьбой союзного государства — в следующей публикации. Ведь именно его считают одним из главных могильщиков СССР. Наряду с Бушем, Ельциным и Кравчуком. В итоге СССР демонтировали быстро и как-то буднично неожиданно. В 1917 г. для свержения самодержавия хватило недели, в 1991 г. — несколько дней. Но отголоски их будут еще долго давать о себе знать. Прежде всего конфликтами. Подтверждение тому — события на постсоветском пространстве.

Владимир ЛИТВИН, академик НАН Украины.