Книга родила... книгу

Хотя объемная двустраничная рецензия Бориса Сидоренко в «Голосе Украины» от 13 июня нынешнего года на книгу «Україна. Голодомор 1946—1947 років: непокараний злочин, забуте добро», составителем и автором которой является автор этого материала, появилась после ее выхода через 2,5 года, это свидетельствует: газета Верховной Рады Украины в освещении голодоморной темы, в отличие от многих СМИ Украины, не исповедует компанейщины, когда подобные материалы появляются лишь накануне Дня почтения памяти жертв голодоморов. Собственно, на протяжении этого времени было много положительных рецензий. Книга получила и международное признание, зачислена в особый Фонд Библиотеки Конгресса США. Да, среди документально-публицистической литературы на соответствующую тематику она заняла достойное место. Вместе с тем она выполнила еще одну необычную роль: позвала к жизни свою названную сестру — книгу необыкновенной силы и доказательности, которая могла стать бумажной архивной макулатурой. Со страниц солидного фолианта «Голод 1946—1947 рр. в Україні: колективна пам’ять» к нам, живым, отозвались сотни тех, кто пережил голодоморный послевоенный ад, многие из которых уже в загробной жизни. Их воспоминания собрала и упорядочила ученый из Киева Александра Веселова.

Известно, что у людей творческих профессий доминой, доминирующими темами, являются жизненные коллизии, которые они пережили. Не исключение и автор этого материала, который ради шутки называет себя «антиквариатом первой половины ХХ века», так как пережил польскую, первую советскую, немецкую, вторую советскую власти, а уже в провозглашении пятой сам принимал участие. Поэтому не случайно для него темы голодомора, коллективизации стали теми, которые оставили глубочайший след. Первой и родилась в моей творческой биографии художественно-документальная повесть «Знімали у тайзі кіно про хліб», выдержавшая три издания. Неким импульсом к ней стали слова Джеймса Мейса, который впервые смело поведал миру о страшной трагедии украинского народа 1932—1933 годов: «Ваши мертвые позвали меня». Ему и посвятил автор эту книгу, вышедшую в год его внезапной смерти. В начале девяностых он приехал к нам из-за океана. С этим Великим Украинцем, гражданином США (со временем и Украины) индейской крови, мне дважды пришлось встретиться.
Исследуя тему голодоморов, пришел к заключению, что конечной целью их организаторов, как и войн, агрессии, репрессий, является доведение жертв до состояния, которое известно науке как «стокгольмский синдром». Это страх на генном уровне. Так как сила поработителя — это наш страх. Во многих людях он может коренным образом изменить психологию мышления. Сначала человек протестует, со временем под действием физической, психологической, моральной пытки, страха уравновешивается, потом становится послушным исполнителем, начинает помогать своему мучителю, в конце концов, безоговорочно разделять его идеи, преданно служить ему. Ужасными репрессиями, голодоморами большевики в свое время почти весь СССР довели до состояния «стокгольмского синдрома». Вспомним, как послушно, вслед за приговором палачей, целые трудовые коллективы клеймили «врагов народа», со временем — «украинских буржуазных националистов», каким тяжелым горем была смерть усатого тирана. Лично знал двух полтавчан, людей из семей, где все умерли во время голодомора, а им повезло выжить (бывший полковник КГБ, секретарь парткома передового колхоза). Теперь они преданно служили власти, которая убила их родителей, братьев, сестер. Таких примеров много. Уже при независимой Украине встречались люди, которые не хотели рассказывать об ужасах голодомора. Это тот же генный страх.

Однако даже такой могущественной, жестокой и коварной силе, как КПСС с ее мощными карательной, идеологической системами, не удалось сломать наш национальный дух, стремление иметь свое государство. Провозглашение Независимости открыло шлюзы для обнародования, исследования правды истории, которая была недоступна. Одним из активных исследователей Голодоморов была Александра Веселова (Евдокименко) из обрусевшего Днепродзержинска. Кто знает, что позвало бы ее в жизни, если бы не пережитый послевоенный голодомор, когда молодая девушка едва не стала жертвой людоедов. Потому и стало ее судьбой исследование трагических страниц нашего народа, которые долго скрывал от своих граждан и международного сообщества красный режим. Поэтому не случайно и наше телефонное знакомство. На то время она была уже известным ученым, кандидатом исторических наук, автором и составителем более двадцати сборников по голодоморной тематике, многочисленных статей в зарубежных изданиях. Я же был всего-навсего краеведом-исследователем в статусе члена НСПУ, правда, упрямым, осознававшим, за что взялся. Ее советы были для меня дельными. Тогда Александра Михайловна завершала трудиться над самой большой по объему,  масштабной по географии свидетельств тех, кто пережил послевоенное тяжелое время, работой. Моя же — только пересекла экватор.

Эта книга была почти готова к печати, когда Александры Михайловны не стало. Но для рассказа об этом человеке, двух ее материалов место в книге нашлось. И, ...словно благодарность за добрую память, вскоре получаю десятитомник свидетельств тех, кто пережил голодоморный ужас. Авторами и устроителями являются она и ее коллеги-ученые. Ее муж В. Веселов прочитал в ее рабочем календаре прижизненную запись и выполнил волю жены. Так как она не успела.

Со временем Виталий Яковлевич поделился печальной новостью, прислал письмо: длительные попытки издать готовые и почти упорядоченные важные свидетельства людей, собранные женой, ждет печальная судьба — в стол. Это подтвердил и глава Ассоциации исследователей голодоморов в Украине доктор исторических наук В. Марочко. Ситуация знакомая: умирает автор — и его интеллектуальный труд часто идет за ним.

Но это же крайне важные документы социально-политического звучания, живые голоса тех, кто перенес ужасные голодоморные мучения! Взволновала и возмутила эта информация. Единственной и последней надеждой были мои друзья, искренние патриоты Украины, граждане США по Исследовательскому фонду имени О. Ольжича — бывший (г. Михаил Герец, волынянин, член правительства УНР в экзиле) и нынешний (г. Роман Гелетканич) руководители этой общественной организации, которая уже помогала мне в издании упоминавшейся книги о Голодоморе 1946—1947 годов. Вот где понимают значение литературы такой тематики. Помощь поступила оперативно. Так же оперативно и сообща за дело взялись В. Марочко, В. Веселов, издатель из Киева М. Мельник, автор этого материала. Оригинал-макет был рекомендован в печать Ученым советом Института истории НАН Украины. И немногим более чем через полгода книга увидела свет. Тираж был скромным — 416 экземпляров. Однако, как и моя предыдущая книга, так и эта, спасенная, получили поддержку государства: за бюджетные средства Минкульта было издано по тысяче экземпляров каждой для пополнения фондов библиотек Украины.

О чем рассказывают голоса...

Пусть не пугают читателя размеры фолианта в 1174 страницы. Это всего лишь капля из океана боли, страданий, трагедий нашего народа. И никто из врагов в многовековой истории Украины не причинил ей столько зла, беды и ран, как соседняя ордынская Московия, которую мы, ослепленные, забамбуленные ее идеологическим дурманом, долго именовали «старшим братом». А настоящую «любовь» он проявил уже при независимой Украине, подло всадив ей в спину нож.

Несмотря на размер книги, сотни воспоминаний, читаешь ее с интересом, так как познаешь историю, горькую правду. В этом я убедился еще до выхода ее в свет. Ведь с тобой разговаривают словно живые свидетели, которых уже осталось очень мало. Их рассказы — это человеческие судьбе, крик, страдания живых и мертвых, которых коммунистическая власть с помощью доморощенных прислужников планомерно и сознательно убивала голодом. Эти материалы короткие, однако они в стократ убедительнее, больше затрагивают душу, чем пространные, даже хорошо аргументированные статьи. Это документы со всех регионов Украины. Они, словно пазлы, рисуют масштабную трагедийную картину родной Украины, которой ломали, уничтожали, отравляли национальный дух, не останавливаясь перед убийством миллионов.

Правда, даже при независимом государстве не все те, кто пережил страх послевоенного голода, осознают его настоящие причины. А это не результат войны, не погодные условия, а сознательная антиукраинская политика Кремля как продолжение практики убийства голодом украинцев, апробированной первым и вторым голодоморами. Так как механизм всех трех абсолютно тождественен. Послевоенной трагедии, как заявляют свидетеля, можно было избежать даже при недороде 1946 года.

Урожай мог спасти, если бы не было своевольных реквизиций, раскулачивания, коллективизации, непомерных налогов для села. Духовное усмирение Украины стало главной целью Московии. Для этого ей недостаточно было двух голодоморов. Среди причин, которые толкнули ее на этот шаг, харьковчанин Валерий Семиволос, свидетель голодомора, видит главную: Украина несла реальную угрозу тоталитарному режиму. И приводит убедительные аргументы: 1944-й и 1945 год — время наибольшей послевоенной разрухи. Голода нет. В последующие два была возможность избежать беды. В партийном руководстве были люди, которые имели несколько иной взгляд на дальнейшее развитие страны, политическую ситуацию. Однако их быстро не стало. Кремль начал закручивать гайки, боясь народа, который надеялся на положительные изменения после войны. Миллионы вчерашних солдат и офицеров увидели, как живут люди при капитализме, и поняли обман. В Западной Украине крестьяне противились коллективизации, поддерживали УПА, которая вела боевые действия, препятствовала проведению коллективизации, грабежу села. Было намерение выселить всех украинцев в «отдаленные края». Но это не крымские татары, украинцев — десятки миллионов. Это угрожало непредвиденными последствиями. Вот тут партийная верхушка СССР и ввела в действие опробованный метод бескровной борьбы голодом в сочетании с репрессиями, неслыханной жестокостью. И все это под прикрытием двуликой политики — пафосных рапортов местного руководства, фильтрованных материалов в СМИ, лживых оправданий об интересах государства, городов.

Конечно, тому, кто не знает, что такое голод, нелегко представить себя на месте голодающего. Однако сейчас упоминание о голоде того, кто пережил его, выражается онемением, слезами и одним словом: «Ужас!». Голод ломает психику человека, превращает его в зверя. Это утверждают многочисленные рассказы свидетелей, очевидцев или их родственников. Многим и сейчас снятся ужасы, многим в сознание въелась опасность возможности нового голода, они и сейчас про запас держат сухари, зерно кукурузы или фасоль. Душевно тяжело читать о том, как мать убивает своего ребенка или сбегает от него, чтобы выжить, о том, какими далекими от нормальных продуктов были те, которыми спасались голодающие. Но это надо читать, чтобы знать правду.

Бездушность, жестокость, самоуправство власти по отношению к людям не знали границ. Я уже избегаю рассказов о том, как выживали простые жители села, которые вынуждены были работать в колхозе, словно крепостные, даром, так как невыполнение минимума трудодней угрожало штрафом, а то и Сибирью. Вознаграждением был разве что черпак жидкой и постной баланды, половину которого родители несли голодным детям, чтобы те протянули день-два. Дети и старики были первыми, кто попадал под косу костлявой голодоморной смерти. Это констатируют едва не все авторы воспоминаний.

Однако индикатором человечности было отношение власти к детям, к фронтовикам — авторам победы над фашизмом, солдатским вдовам. Здесь достаточно нескольких эпизодов, чтобы представить уровень нечеловеческой жестокости, равнодушия, пренебрежения, ненависти, которую проявляли представители партии «ума, чести и совести эпохи». Учитель с. Нижний Вербиж Николай Андрушко вспоминает: райком и районо Печенежинского района на Ивано-Франковщине решили на совещании выяснить, почему резко снизилось посещение школ детьми. Директора Молодятинской школы Сирецкого, где были самые плохие показатели, вытащили на трибуну для объяснений. А у него перед глазами — хилые, изможденные, опухшие дети, которые от недоедания падают, часто умирают, и их интерес — не урок, а «когда нам дадут поесть?» (во многих школах детям давали черпачок какой-то баланды). Директор объяснил: «Не ходят в школу, так как голод». И заплакал. Секретарь райкома прогнал его с трибуны и разрядился гневным комментарием: «Никакого голода нет. Это клевета на советскую власть». Вскоре директора в районе не стало.

Дети и сами спасались чем могли, немало их от употребления того, что и пищей не назовешь, умирало. Детей за то, что собирали колоски на стерне, которую припахивали, жестоко наказывали объездчики, некоторых садили на муравейник. Мать голодных детей, вдова, пришла к председателю колхоза, просит: «Дайте хоть немного крупы. Дети умирают». «Ну пусть умирают», — безразлично ответил тот. Другой на вопрос матери: «Где же нам жить?» отвечает: «В воздухе». А дети в с. Бахмачка, свидетельствует Григорий Удовик, под Новый год пошли колядовать. Зашли в дом председателя колхоза, глянули на стол и едва в обморок не упали — столько еды! Председатель смилостивился — дал на всех буханку хлеба. Это было наибольшим счастьем. Слишком запоздалая правда, от которой веет цинизмом, — это признание жен местных партийных вождей, как вот Пелагеи Колодки с Днепропетровщины: «Мой муж работал в райкоме партии. Я и не знала, что был голодомор».

Сейчас день победы в России является главным праздником: парад, пафосные речи, бравурные марши, люди в кольчугах наград. Но не говорится о цене победы и отношении к тем, кто тогда ее завоевал, кого уже давно нет в живых. Я же хорошо помню, как вчерашние фронтовики со свежим блеском наград в Ковеле (как и других городах) протягивали обрубки рук, безногие сидели на небольших колясках и просили милостыню. «Помоги, браток, защитнику Сталинграда!», «Подайтє калеке-фронтовику!». Больше всего запомнился безногий, прекрасный аккордеонист, который собирал за великолепную игру больше всего пожертвований. О таком в книге много тяжелых воспоминаний. А бывало, голодные и злые люди проходили мимо и говорили несчастным: «За что же вы воевали?». Ответа не было. Так как для них день победы, которому они так радовались и надеялись, что Родина достойно оценит их подвиг, что наступит конец страданиям миллионов, не смогли дать ответ: они победили фашизм, а дома голод победил их, их жен, детей? Правда, за этот вопрос, вспоминает Мария Гончаренко, один фронтовик получил «награду» — 10 лет лагерей. Вера Чечина вспоминает, как ее отец из хутора Глущенков на Харьковщине, фронтовик, инвалид І группы, сварил свой кожаный ремень, жевал его и плакал: «Запомни, доця, что сделал для нас отец Сталин. Но не говори никому». Судьба фронтовиков, их семей ничем не отличалась от других: они так же умирали от голода, попрошайничали. Татьяна Черновия с Киевщины вспоминает, как ее дед Захар Олексейчук, который брал Берлин, поехал в Москву обменять кое-что из трофейного на продукты. То, что увидел, ужаснуло: валялись под ногами куски недоеденного черствого хлеба! Собирал со слезами на глазах: «А у нас же голод!». Прохожий услышал: «Тише! Иначе...». «Иначе» известно что: курсант Александр Скачко с Полтавщины на выпускном вечере Ленинградской военной академии, глядя на праздничный стол, заметил: «Мы пируем, а у нас от голода люде умирают». Еще до окончания выпускного его не стало.

С фронтовиками отец Сталин не церемонился, что вполне укладывалось в канву дьявольской большевистской политики. Когда над нами в 1941 году нависла реальная опасность, он обратился к народу «Дорогие братья и сестры...», а после войны «братья и сестры» превратились в «винтики». «Как же ты ошибся, отец!», — комментирует письмо фронтовика своей жене Надежда Ямкова. Так как тот писал с последней надеждой: «Если я погибну, то, может, нашим детям станет легче жить». Но даже им, авторам победы, стало, очевидно, хуже, чем на фронте. Ибо не нужны ни государству, которое они сохранили, ни родным, бездомные калеки стали реальными нищими. И Сталин «побеспокоился»: «винтики» вскоре внезапно исчезли с улиц городов. В нынешней прессе встречал несколько раз: чтобы калеки, немощные не портили декора страны-победителя, их вывезли на о. Валаам, где они вымерли. Другой автор говорит, что их пустили на дно с баржей. Автор одного из рассказов Оксана Крамарчук свидетельствует, что в лесу, поблизости Киева, было два дома для калек-фронтовиков. Один показушный для высоких гостей, журналистов, второй с небольшими грязными комнатами, где, словно дрова, лежали беспомощные калеки, куда от смрада, стона тяжело было зайти.
В это послевоенное тяжелое время сложнее всего пришлось женщинам-матерям, вдовам. Особенно было больно смотреть в глаза голодных опухших детей, которые безмолвно молили: «Кушать»... Ради них матери отрывали от себя последнее. Но запаса сил было мало, и дети становились сиротами, шли в люди, умирали. «Когда я был маленьким, думал, что маме и не надо спать, — вспоминает Федор Стригун из Львова. — Хотя были разные матери»... Мария Штефан из с. Жовтневое Киевской области рассказывает о массовом море в селе. Одна из женщин, чтобы спасти остальных своих детей, зарезала одного и кормила других. Каннибализм не был чем-то исключительным. Ольга Стороженко рассказывает о настоящем подвиге своей матери, которая 64 раза ездила в «Западную», но спасла своих детей. Больше всего угнетало даже не отсутствие кормильца, а несправедливость, сознательная политика власти на уничтожение украинского села, его жителей. Непомерные налоги на всякую живность и деревья, наглое вымогательство средств на так называемый «заем государству» (голодающее население бесцеремонно заставляли «одалживать» средства бедному государству), налог «на бездетность» был издевательски циничной политикой коммунистической власти. Такое отношение нередко оборачивалось трагическими последствиями. Авторы нескольких воспоминаний рассказывают, как местная власть и ее активисты терроризировали людей ночными визитами с требованиями «одолжить», как требовали у вдовы с двумя детьми уплаты за «бездетность», как продавали люди последнюю надежду — лошадь или корову для уплаты налогов. Доходило и до курьезного. Лубенская Мария с Днепропетровщины, с. Ждановка, рассказывает, как доведенная до отчаяния женщина в суде обратилась: «Товарищ судья! Где я того ребенка возьму? Придите и сделайте...».

Цинизм власти не знал границ. Награбленное у умирающего народа зерно, как свидетельствуют авторы, отправлялось за границу. Известная писательница Ванда Василевская, жена особо приближенного к Кремлю драматурга Александра Корнейчука, после поездки на свою родину, в Польшу, возмущалась, что СССР присылает ее землякам не только белый, но и черный хлеб. Много хлеба портилось от ненадлежащего хранения. А жительница Одессы Надежда Колодеева свидетельствует, что судно с хлебом и другими продуктами питания (как помощь из-за границы) затопили в море. Это вписывалось в официальную политику партии. Николай Тищенко из с. Андрушки на Житомирщине вспоминает собрание коммунистов, где партийный секретарь информировал их о ситуации: «Англия предложила нам хлеб. Компартия отказалась — мы не будем нищими у капиталистов»... И это в то время, когда вокзалы устилали тела умерших от голода, в селах хоронили без гробов или даже полуживых. В с. Завадовка на Одесчине, констатирует свидетель, из 600 жителей умерли 250.

Да, послевоенное тяжелое время по количеству жертв намного меньше, чем голодомор 1932—1933 годов. И здесь авторы воспоминаний поднимают почти «целинную» тему: это результат бескорыстной помощи жителей Западной Украины. Она предоставила помощь миллионам голодающих, несмотря на сопротивление большевистской власти, которая, похоже, способствовала бандам грабителей, которые безжалостно расправлялись с теми, кто из «Западной» вез домой спасительные припасы продовольствия, так как не расследовала их преступлений. Ведь и сама власть была преступной, даже уголовной. И не всегда ее война с народом была бескровной. Вика Боброва из Черновцов рассказывает об ужасных вещах. 20 октября 2005 года на ст. Подзамче возле Львова во время раскопок обнаружили 502 хаотически захороненных человеческих останка. В их числе 92 подростка, 4 ребенка со следам пуль. Эксперты установили, что это произошло в 1947 году. То были жители 16 областей Украины и Бессарабии, бежавшие от голода. Их расстреляли, чтобы они не попали в «бандеровский край» и жившие там не поняли истинных виновников тяжелого времени.

Многие свидетели сохранили добрую память и выражают искреннюю благодарность западникам, воинам УПА, которыми их пугала власть. Виктор Ткаченко благодарит «бандитский край», называет УПА «Божьим войском», которое не позволило ограбить Западную Украину, поэтому голодающие воспользовались этим. Чабан Анатолий из с. Левенцы на Черниговщине за это низко кланяется повстанцам. И это было видно из ситуации трех западных областей, где не было такого сопротивления повстанцев. Но местная власть взялась усердно воплощать в жизнь основу голода: коллективизацию, раскулачивание, репрессии. В селах стал свирепствовать такой же мор, как и в Большой Украине. Тот же Анатолий Чабан вспоминает зловещие слова одного высокого районного начальника: «Если не будет хлеба, люди сами пойдут в колхоз». Какая нечеловеческая мораль, какой ужасный метод! Сравним эти слова с позицией хозяина из Западной Украины, который на замечание жены, что и самим скоро нечего будет есть, ответил: «Даем, пока имеем. Не будет — не будем давать». Это и было содержанием милосердия западников: делиться в беде последним.

Да, пережитое напоминает о мучительном прошлом. Но совсем не это волнует почти сотню авторов книги. Их, дальновидных граждан Украины, беспокоит, не утратит ли общество, особенно молодежь, уроки истории, истории своих предков, и они обращаются: «Прислушайтесь, земля стонет от миллионов жертв, от тихого предсмертного стона, слез умирающих от голода детей». «Надо говорить правду, увидеть ее, проникнуться ею, чтобы не забыть». «Нужно дать ответ на то, почему на нашей богатой земле, при заботливых и разумных хозяевах случилась такая беда». «Есть опасность, что и память об этом преступлении будет укорочена». «Правда о Голодоморах, чем бы ее ни посыпали, — чистая правда». «В голодоморной тематике не дана настоящая оценка голодомора 1946—1947 годов». «Без знания истории нашей Украине — капец». «Сколько бы ни писали об этой беде, а нераскрытые страницы будут. Поэтому надо писать». «Голод 1946—1947 годов — продолжение 1933-х». «В газетах, на телевидении редко показывают беду 1946—1947 годов. Не забудем: за голодоморами тянутся две тропы: одна кровавая, от сукровицы из опухших ног, из слез, вторая — устлана телами мертвых... Надо, чтобы мы не забыли, как коммунисты хлеб на смертях замешивали, детской кровью поливали». Это лишь отдельные строки из воспоминаний свидетелей. Им далеко не безразлично, каким будет будущее Украины. Так как на пути к нему очень много видимых и невидимых препятствий. Среди них — забвение уроков прошлого. Так как попытки фальсификаторов не прекращаются. Есть реальные попытки в тени еврейского Холокоста спрятать самую ужасную в мире трагедию — Голодоморы в Украине, скрыть их масштабы, размыть причины. Способствует в этом и голосование на выборах депутатов, Президента не разумом, а желудком и эмоциями. Так что недаром и Александра Веселова, как один из свидетелей послевоенной беды, ученый, предупреждает: «Без знания прошлого нет будущего».

Читатель может справедливо упрекнуть меня: волынянин, констатируя факт отсутствия голода в Западной Украине, утверждает: я его пережил. Да, это была горькая правда. Голод — явление очаговое, региональное. Весной 1944 года, когда за Ковель еще велись ожесточенные бои, мы оказались в прифронтовой полосе, и хуторян эвакуировали в Стовбыхву Камень-Каширского района. Ни посеять, ни посадить что-то мы не успели. Именно на это время пришлась мобилизация мужчин в действующую армию. Отец закопал в поле зерно, реманент, но не показал, где. От него долго не было писем. Прошло три нелегких месяца нашего коллективного проживания в какой-то конюшне и мы вернулись. К тому времени пришло письмо, но и без него мы узнали о месте тайника — земля там просела. Раскопали. Однако зерно совсем сопрело, упряжь сгнила. В доме — голые стены. Без нас там квартировали солдаты, поэтому после них ничего съедобного не осталось. Во дворе — никакой живности. В поле — ничего, кроме сорняков и озимых не выросло. Помню, где-то в  закутке дома я нашел шмат солдатского хлеба, уже сухаря. Не ел его, а словно конфету сосал. Выручала коровка и щавель, лебеда, вишни, лесные ягоды, грибы. Лакомством были ежи, какая-нибудь рыба, водившаяся в мелиоративных каналах, особенно вьюны. Сопревшее зерно промывали, сушили, перемалывали, эту «муку» добавляли к «муке» из молотой половы, которая когда-то оставалась после обмолота льна. На чердак дома ее насыпали толстым слоем для утепления. Полову пропускали через жернова. Ту смесь разбавляли водой и пекли блины, горькие, недопеченные, с запахом гнилья. Мололи и поджаренные желуди. А зимой хоть и редко, но в петлю попадал заяц, ловили сетками куропаток. Весной драли гнезда чаек, диких уток, которых было на болотах немало. Спасались как могли.

Да, то был не сорок шестой, не сорок седьмой. Но голод есть голод, он подвластен лишь обстоятельствам, а не датам. Он одинаков для человека в любое время и оставляет после себя горькое воспоминание. Уже к осени 1946-го семья вышла из голодной напасти — была земля, было желание работать, поэтому и следующий год уже не был голодным. Именно на то время, помню, и приходилась наибольшая волна приезжих. Несчастные, изнуренные, худые, ободранные заходили в каждый дом, выпрашивали что-нибудь съедобное, другие даже привозили что-то для обмена. И хотя люди сами жили бедно, не отказывали, часто даже усаживали за общий стол. Немало пришельцев приросли к новым землям, завели семьи.
Для исследователей тема христианского милосердия во времена послевоенного голода 1946—1947 годов остается «белым пятном». На презентации моей книги о Голодоморе 1946—1947 годов выступающие акцентировали внимание на этом и готовы были предоставить свидетельства для новой книги. Я с радостью и благодарностью согласился. Так как и сам свидетель, до сих пор помню: крышу дома, овина сельские активисты содрали, камин развалили. Да еще накануне затяжных осенних дождей и зимы. А вскоре они начались. Это был ужас. Дырявый потолок, мокрые стены, холод. Даже спички — острый дефицит — отсырели. Поэтому приходилось у соседа брать взаймы... огонь («взять жеру», как говорили тогда). «Жер» — это тлеющие под пеплом угольки, которые оставляли с вечера в печи, чтобы утром от них разжечь огонь. Жили, существовали, словно пещерные люди.

Если перепадала какая-то копейка, пешком шли за 20 километров в Ковель за хлебом. Что тогда творилось возле хлебных магазинов — не передать. Толпы людей, где могли и затоптать. В руки давали по одной порции. В тот раз мне повезло в двух точках. Но пока выбирался из давки, совсем выбился из сил и на выходе упал в обморок. Когда очнулся, одной буханки уже не было. Уцелела та, на которую я упал и прикрыл телом.

Уже после того, как мы с большими трудностями переехали в село, в начале «победного» шествия коллективизации, я снова ощутил, что такое голод. Сестра Марина, большая труженица, принесла полугодичный заработок за плечами — пуд зерна. В то время я уже учился в училище Ковеля, поэтому приехал за подспорьем. Нашел ключ в обычном месте, зашел в дом. Ищу что-нибудь съедобное, но не нахожу даже ломтя хлеба. Заглядываю в печь. В глубине — небольшой чугунок. Суп еще теплый. Немного картофельных очистков, приправлен зеленой лебедой. С удовольствием опорожнил, прилег отдохнуть. А тут и мама, пригнала с пастбища корову. Обрадовалась, но запричитала:

— Приехал, а тут и поесть нечего...

— Да я уже поел, — говорю.

— А что же ты ел? — удивляется она. — В доме даже хлеба нет.

— А в печи супчик был...

— Ой, сынок, да то ж я маленькому поросенку сварила. Купили, как-то кормим, будет какая-то шкварка...

Так я и повторил то, что видел в детстве, когда голодающие набрасывались на картошку для свиньи.

Импортированный голод. Для «Западной...»

С началом победного шествия коллективизации на «Западную» (так в просторечии именовали Западную Украину), на подобное «лакомство» вынужденно перешли миллионы сельских жителей. Еще год-два назад они помогали чем могли пришедшим с Большой Украины (по подсчетам автора, спасли не менее шести миллионов), а через три года после победного конца войны сами стали опускаться почти до уровня тех, кого только что спасали. Сам факт такой ситуации для Западной Украины весьма красноречивый. Она не пережила ни одного из голодоморов (за 25 лет СССР устроила их аж три: 1921—1923, 1932—1933, 1946—1947), так как не была в орбите коммунистической «демократии», а разделяла ее лишь пограничная полоса. Так что даже, как говорится, и ежу понятно, что дело не в небесной, а в московской канцелярии.

Именно оттуда на «осчастливленные» земли принудительно экспортировали уже... четвертый голод. Механизм и ход был аналогичен предыдущим: коллективизация, раскулачивание, репрессии, ликвидация хуторов, частной собственности, непосильные налоги. Его последствия могли быть аналогичны голоду 1946—1947 годов в Большой Украине. И только чрезвычайное трудолюбие крестьян, их хозяйственная смекалка, природа, а главное — сопротивление УПА предотвратили худшее. Это утверждают и факты. В трех областях западного региона, где красная власть чувствовала себя свободно и особенно предприимчиво взялась за введение нового порядка, последствия были такие же, как в регионах Украины, откуда в «Западную» накатывались волны голодающих.

К сожалению, календарный отрезок эпохи становления колхозного порядка в Западной Украине, который автор называет нереализованным в полной мере четвертым голодом, продолжает быть для исследователей нетронутым островком. Очевидно, потому, что там якобы нет каких-то необычных ситуаций, которые бы заинтересовали читателя. Разумеется, такое чтиво не для общего интереса, оно имеет своего читателя. Однако для понимания глубинных общественно-политических, моральных процессов, которые тогда насильно прививала Московия, это необходимо. Так как нынче мы пожинаем результаты. Земледельца отучили от честного, качественного труда, обесценили его и извечную любовь к земле, лишили личного мнения. Глубокую моральную рану нанесли пьянство, обман, кражи, кумовство, безбожие, уничтожение идентичности украинца. Бесспорно, это очень нелегкий, кропотливый, продолжительный труд, более тяжелый, чем написать роман.

Однако рассыпанные, разбросанные в архивах материалы, показания немногих, но еще живых очевидцев, достойны того, чтобы за них взяться, в чем я убедился, начав исследование потенциального четвертого, экспортного голода на Волыни, в Западной Украине. Да, это не был типичный полномасштабный голод. Однако его дыхание ощущалось по крайней мере до середины пятидесятых. На Волыни называли его голодовка.

Вот только один штрих из уголовного дела колхозниц колхоза имени Хрущева села Повурск Маневичского района Кулины и Пелагеи Демчук, 1926-го и 1923 года рождения. Женщины, которые никогда не ступали на тропу краж, решились на это. У своего односельчанина, активиста, «взяли» четыре пуда ржи, пуд муки. Причина банальная: в семьях нечего было есть... Можно лишь представить, под каким психологическим бременем женщины-матери пошли на шаг, который в крестьянской среде считался большим позором. Так в безвыходных ситуациях ломались извечные моральные принципы украинского сообщества.

Для творческих натур, которые в детстве пережили голод, эта тема является прижизненной, она, словно цепная реакция, как и в случае, о котором рассказал. Возможно, этим людям, которые уцелели тогда, и делегировали приказ тех, кто не выжил. Как раз об этом написал в своей глубокомысленной статье для моей книги Борис Дмитрук с Виннитчины, переживший послевоенное тяжелое время: «Выжили и дожили, чтобы рассказать правду». Голодоморная летопись продолжается. Она не должна прекращаться.

Андрей БОНДАРЧУК, народный депутат Украины первого созыва, почетный гражданин Волыни, Луцка, писатель, журналист.