Она стала не только одним из величайших несчастий ХХ века, искалечивших многие человеческие судьбы, но и показала образцы стойкости и самопожертвования. А одновременно вскрыла сущность советского руководства в лице М. Горбачева.

***

Авария на ЧАЭС — катастрофа планетарного масштаба — вошла в историю человечества как гибель Помпеи. Стала, по определению академика В. Легасова, апофеозом, вершиной «всего того неправильного ведения хозяйства, которое осуществлялось в нашей стране в течение многих десятков лет». Как считает ученый и общественный деятель Ю. Щербак, она превратилась в «огромный фактор разрушения Советского Союза», сродни Сталинградской битве, когда после поражения в ней «немецкий народ осознал, что идет неумолимое поражение и разрушение Третьего рейха».

Политические, социальные, экономические и прежде всего психологические ее последствия оказались очень ощутимыми. Хотя они все еще недостаточно осмыслены даже спустя 35 лет. Возможно, из-за того, что ядерная отрасль как вершина советских технологий была символом прогресса и коммунистических перспектив. Журналист  А. Хиггинботам, написавший бередящее душу и захватывающее произведение, в котором мы видим Чернобыльскую катастрофу глазами ее первых свидетелей, уверенно заключает: «Для последних правителей СССР самыми разрушительными последствиями взрыва чернобыльского реактора № 4 были последствия не радиологические, а политические и экономические. Облако радиации, распространившееся по Европе, не позволило скрыть катастрофу и навязало хваленую открытость, горбачевскую гласность даже мало склонным к этому консерваторам в Политбюро. А понимание того, что даже ядерная отрасль подорвана секретностью, некомпетентностью и загниванием, убедило Горбачева, что прогнило все государство. После аварии, испытывая гнев и разочарование, он осознал необходимость глубоких перемен и с головой ушел в перестройку в отчаянной попытке спасти социалистический эксперимент, пока не стало слишком поздно».

Понятно, что первоочередно смерч катастрофы пронесся над Украинской ССР, без которой, как показали дальнейшие события, распад Советского Союза был предрешен. Многие сделали карьеру на Чернобыльской трагедии, используя вздыбленное общество и вышедшие наружу критические настроения людей, для продвижения себя на политическое поприще. Особенно после того, как убедились, что сверху разрешено критиковать и обличать, когда стало очевидным, что такая «смелость» не повлечет за собой ответственности. Более того, даст весомые дополнительные дивиденды, в частности, в избирательных кампаниях 1989—1990 гг.

О потенциальных угрозах катастрофы КГБ многократно предупреждало партийно-советское руководство страны и республики. Тем не менее, последствия взрыва на 4-м энергоблоке оказались непредвиденными ни для «органов», ни для будущего миллионов людей, жертв «мирного атома», ни для будущего Советской Украины и всего Союза. Что же касается экологических и экономических последствий Чернобыльской трагедии, а особенно их человеческого измерения, то они не поддаются точным оценкам. В целом под радиоактивное заражение попали более 1000 украинских городов и сел. Официально умершими от катастрофы на начало 2001 г. считались 15 тыс. лиц, свыше 70 тыс. стали инвалидами. Всего, по оценкам Министерства здравоохранения Украины, в результате аварии на ЧАЭС пострадало 3,5 млн человек. Более двух третей из них — дети. Не менее жестоко чернобыльский смерч пронесся над многими областями Белоруссии и России, были отмечены радиацией тысячи людей со всего Союза, принимавших участие в ликвидации последствий взрыва на станции.

Украинский историк Н. Барановская, посвятившая исследованию темы Чернобыля более четверти века, пришла к выводу: «Именно Чернобыльская катастрофа, совпавшая во времени с системным кризисом советской политической системы и попытками перестройки, стала тем импульсом, которого не хватало обществу. Накопление негатива в стране привело к качественным изменениям в общественном сознании. Даже половинчатая реализация лозунга гласности, провозглашенного партийно-государственным руководством СССР, вызвала всплеск общественной активности, который, в свою очередь, положил начало разрушению тоталитарной советской империи».

Профессор украинской истории в Гарвардском университете С. Плохий в предисловии своей книги «Чернобыль. История ядерной катастрофы», соглашаясь с тем, что «Чернобыльская авария резко усилила недовольство политикой (в частности социальной) Москвы», одновременно считает неправильной увязку зарождения политики гласности в СССР и спрос на национальные движения в Украине и других республиках исключительно со взрывом на ЧАЭС, хотя «влияние чернобыльской катастрофы на эти взаимоувязанные процессы, — ему представляется, — полностью очевидными».

Согласно информации, которую КГБ тщательно собирало, анализировало, обобщало и докладывало в партийные инстанции, переживания людей в связи с катастрофой на ЧАЭС прошли путь от шоковой растерянности, паники и хронической тревоги до проявлений реакции отчуждения, настороженности и неверия, оскорбительных высказываний в адрес властных структур, общественного возмущения решениями относительно проведения на Крещатике первомайской демонстрации, осознания пренебрежения к народу, эмигрантских настроений, прежде всего среди евреев, возрастания религиозности, мощной критики социалистической системы, ускорения вызревания самостийницких настроений с учетом уроков прошлого и нынешнего состояния Украины.

Иначе и быть не могло, учитывая, во-первых, что Москва, а атомные станции замыкались на союзных структурах, поначалу рассчитывала скрыть происшествие от своих граждан и мирового сообщества, а поэтому первые дни хранила молчание. Соответственно вели себя Киев, а также газеты, радио и телевидение. Даже в непосредственной зоне опасности — Украине, Белоруссии и южных областях России — люди ничего не ведали. Б. Кортни, который на тот момент работал в Государственном департаменте США и готовился возглавить консульство в Киеве (в 1985 г. после саммита Рейгана и Горбачева в Женеве планировалось открытие консульства США в Киеве и советского — в Нью-Йорке), отмечает:

«Первая информация поступила из Швеции, и Соединенные Штаты и другие страны использовали разные механизмы, чтобы оценить ущерб. Мы наблюдали за катастрофой в Чернобыле с помощью разных источников в Европе. Мы имели информацию, но не от Советского Союза».

А в секретном сообщении ассистента по вопросам разведки и исследований государственного секретаря США М. Абрамовица на имя госсекретаря Дж. Шульца от 2 мая 1986 г. указывалось на то, что американская разведка сомневалась в правдивости официальных заявлений властей СССР о количестве жертв (только два человека). «Обычная дневная смена на советском реакторе РБМК-1000 насчитывает около ста человек. В ночную смену дежурят 25-35 человек. Поскольку 3-й и 4-й энергоблоки расположены близко друг от друга, количество людей вокруг реактора днем могло насчитывать до 200, а ночью — до 70 человек», — пояснил Абрамовиц. В разведке США были убеждены, что большинство персонала должны были сразу эвакуировать, но для уменьшения последствий катастрофы определенные группы все равно оставались бы у реактора. Хотя на самом деле сразу после взрыва эвакуации не было. А для реагирования на инцидент привлекали дополнительные ресурсы, в частности пожарных. Масштабы разрушения заставили американскую разведку предположить, что все, кто был вблизи реактора, погибли.

В своих воспоминаниях Н. Рыжков излагает содержание доклада министра энергетики СССР А. Майорца об аварии:

— В 1 час 23 минуты на четвертом блоке Чернобыльской атомной станции произошел мощный взрыв, после этого начался пожар.

Я уточнил, еще надеясь на лучшее:

— Где взрыв? В машинном отделении?

— Нет, — ответил Майорец, — в реакторе.

Взрыв в реакторе — это было страшно. Пожар в реакторе — еще страшнее. Ночной кодовый сигнал со станции гласил: «Один, два, три, четыре». Эти цифры означали все виды опасности: ядерную, радиационную, пожарную, взрывную.

Последствия — ближайшие и отдаленные — предсказать было невозможно.

Но Политбюро ЦК КПСС собралось на внеочередное заседание только 28 апреля. На нем было решено: принять информацию к сведению; продолжить осуществление мероприятий по ликвидации последствий аварии; Совету Министров СССР принять меры по материально-бытовому обеспечению и трудоустройству эвакуированных граждан из района аварии; подготовить и опубликовать сообщение для печати по этой теме; об окончательных итогах расследования аварии доложить Политбюро ЦК. Вечером того же дня появилось первое официальное сообщение об аварии на Чернобыльской АЭС, коротко поведавшее о происшедшем, но не дающее никакого представления о том, что в действительности случилось.

По большому счету, пелена умолчания продолжала накрывать страну. Отводя от Горбачева обвинения в том, что со значительным опозданием была дана правдивая информация об аварии на ЧАЭС, его советник Г. Шахназаров дает тому такое пояснение: «Ни тогда, ни в последующие дни и даже недели не были очевидны все масштабы катастрофы, не говоря уже об ее отдаленных последствиях, которые в полной мере неясны до сих пор. Крупнейшие наши специалисты участвовали в подготовке информации, и она, конечно же, должна была быть взвешенной, чтобы не вызвать ненужной паники. Телеграммы в соцстраны были направлены на другой день. Задержались с оповещением Запада, но нельзя забывать, что «холодная война» тогда еще продолжалась. Очень скоро, однако, была понята недопустимость сокрытия хотя бы толики данных, коль скоро речь идет об экологических катастрофах. И можно утверждать, что Чернобыль нанес решающий удар по мании секретности, побудив страну открыться миру». А тогда в неведении держали даже руководство республики. Такой вывод напрашивается из эпизода, изложенного в книге В. Шевченко, в то время

Председателя Президиума Верховного Совета: «6 мая позвонил генерал А. Федоров, бывший начальник штаба Киевского военного округа, попросился на встречу, сообщив, что он с группой специалистов министерства обороны уже несколько дней работает в зоне ЧАЭС и у него создается впечатление, что руководство Украины не имеет полной информации о масштабах аварии и радиационной обстановке.

Встреча состоялась в ЦК КП Украины. В. Щербицкий внимательно ознакомился с картой, на которой военными были нанесены радиационные пятна. Генерал попросил его не «выдавать». После этого Щербицкий предложил Б. Щербине, возглавлявшему союзную комиссию по Чернобылю, поручить находившимся с ним ученым Ю. Израэлю и Л. Ильину детально проинформировать руководство республики о масштабах распространения радиации и изложить рекомендации относительно защиты населения.

Они сделали это на заседании Политбюро ЦК КП Украины 7 мая, заверяя в отсутствии опасности для киевлян. Но их информация расходилась с полученной ранее. Тогда Щербицкий предложил им изложить все сказанное письменно.

«Академики, — отмечает В. Шевченко, — писали записку и рекомендации до позднего вечера. ... Представили документ с выводами и рекомендациями, который составлял... три страницы». И «ясно дали понять руководству нашей республики, что и в дальнейшем оно должно действовать исключительно по выводам и рекомендациям союзных органов».

Во-вторых, не могла не отложиться в общественном сознании отстраненность Горбачева от этой беды. «Создав комиссию по Чернобылю во главе с Н. Рыжковым, М. Горбачев свалил всю чернобыльскую заботу со своих плеч. Казалось, трагедия многих миллионов людей, невиданно огромные материальные потери — все это не отозвалось должной болью в сердце генсека, он не побывал в трудные дни на месте аварии». Впрочем, как отмечает далее его ближайший помощник В. Болдин, «не возникало у него желания сразу посетить и другие горячие точки страны, где люди ждали слова и помощи лидера партии и государства». Только 14 мая он обратился к стране. А перед этим позвонил Легасову, чтобы поделиться с ним своими тревогами: «Уже имя Горбачева начинают во всем мире трепать в связи с этой аварией». Ничто другое, похоже, его не волновало. Тот же Рыжков, много сделавший для мобилизации страны на ликвидацию аварии и ее последствий, разрешения возникших громадных социальных проблем, сам себе задавал вопрос: «Почему Горбачев проявил такую странную личную пассивность? Почему он так и не был в горящем Чернобыле? Ведь он с первых же дней своего правления усиленно и не без успеха лепил свой собственный образ любимца народа».

Кстати, Рыжков также отмечает, что «когда мы с Лигачевым прилетели в Киев, то оказалось, что ни Первый секретарь ЦК Компартии Украины Владимир Щербицкий, ни его ближайшие соратники за эти уже долгие дни ни разу не удосужились побывать в зоне бедствия! Нас ждали? Единственной из высшей власти, побывавшей до нас в зоне, была Валентина Шевченко — Председатель Президиума Верховного Совета республики. Видно, женщины быстрее откликаются на беду».

В свою очередь Шевченко приводит эпизод, характеризующий «человечность» и «близость к народу» Генерального секретаря КПСС: как всегда, 9 мая члены Политбюро собрались возле здания ЦК КПУ, чтобы вместе отправиться на возложение цветов к памятнику Неизвестному солдату в парке Славы. Щербицкий задерживался. Наконец, он вышел, чем-то угнетенный. Извинившись за опоздание, сообщил, что разговаривал с Горбачевым, который «возмутился по поводу того, что мы решили остановить учебный год и вывезти детей и женщин с малышами. Мол, таким образом только сеем панику среди населения. И в пример поставил Россию и Белоруссию, которые таких решений не приняли, хотя пострадали от аварии не меньше, чем Украина». Несмотря на это, через несколько дней из Киева, отдельных территорий Киевской, Житомирской и Черниговской областей было отправлено в безопасные места 526 тыс. детей и женщин с малышами.

Сам же Горбачев, по словам главного редактора российской радиостанции «Эхо Москвы» А. Венедиктова, в ходе их неформального общения так отреагировал на вопрос, а что, собственно, произошло тогда, в 1986 г. (он возник в связи с выходом нашумевшего фильма о Чернобыле):

— Ну, Леша, бл... дь, ну как оно было? Поступает утром сводка, написано: пожар. Ну я им разве пожарник?! Ну, тушите, если пожар. А ЦРУшники пишут, что взрыв. Я кому должен верить?! КГБ или плохим ЦРУшникам?! А днем поступает другая сводка, написано взрыв. Ко мне приходит этот лысый...

— Александров.

— С тремя звездами Героя СССР и говорит: мои реакторы не взрываются! Кому я должен верить? Академику Александрову или этой ЦРУшной мерзости? А вечером поступает третья сводка от КГБ и там написано: шведское радио передает, что радиоактивная туча...

—...пошла на Швецию...

— Я говорю: шведы врать не будут! Суки обманывали меня целый день.

И совершенно преображается, становится другим бывший руководитель СССР, когда излагаемое им на эту тему имеет публичное предназначение. Например, в интервью (в конце 2019 г.) одному из зарубежных изданий заявлял, что «этот инцидент стал поворотной точкой для истории нашей страны и всего мира. Он вскрыл проблемы СССР и напомнил о разрушительной мощи ядерной энергии и такого оружия. Мы бросили все силы на расследование причин и ликвидацию последствий, однако без большого числа жертв не обошлось. Моя жизнь разделена надвое. До ЧАЭС и после. Мы изо всех сил старались устранить последствия».

Однако посетил Горбачев Чернобыльскую АЭС спустя почти три года после аварии. По свидетельствам очевидцев, неувязки начались в день его приезда. С утра по территории станции бродили ранее никому не известные «операторы» в белой спецодежде, как и положено работникам АЭС. Под их белыми халатами, если внимательно присмотреться, можно было обнаружить оружие и рации. Это была многочисленная охрана генсека. Сам же он в назначенное время не появился. Лишь полтора часа спустя к станции подъехал кортеж черных ЗИЛов, «Чаек» и «Волг». Прибыли Горбачев с Раисой Максимовной, Щербицкий, Шевченко и руководители Киевской области.

На станции говорили о том, что люди на пути кортежа из Киева в Чернобыль перегораживали дорогу, пытаясь поговорить с Горбачевым. Но никаких «выходов в народ» во время этой поездки не было. Наспех пройдя по энергоблокам, высокие гости отправились в Славутич. Чтобы избежать встречи с жителями города, которые стали собираться на главной площади, делегация кружной дорогой подъехала к горисполкому. Там прошло короткое совещание...

Кроме колоссальных экономических (по прикидкам некоторых историков, от 20 до 30% ВВП страны на тот период было брошено на ликвидацию последствий Чернобыля), социальных, моральных, психологических и международных издержек, катастрофа имела и большую политическую цену. «Управляемая гласность», примененная советским руководством в донесении правды до своего народа и мира, скомпрометировала его, а в какой-то мере и страну. Стоило журналисту В. Губареву опубликовать пьесу «Саркофаг» (первый ее отрывок появился летом 1986 г. в «Правде», полностью она вышла в 9-м номере журнала «Знамя» в 1986 г.), которая стала значимым событием в тогдашней общественно-политической жизни страны, как на автора обрушилась критика. И это за попытку в художественной форме осмыслить проблемы, вставшие перед обществом, чтобы человечество не оказалось в «саркофаге», если не остановить гонку ядерных вооружений.

Сокрытие правды, а затем вынужденная полуправда, прежде всего под общественным давлением, по оценке историка Р. Пихоя (который, по сути, первым из исследователей получил полный доступ к документам Политбюро ЦК КПСС, возглавив Архив Президента РФ), «становилась в точном юридическом смысле преступлением, так как замалчивание или несвоевременно информирование создавало опасность для здоровья и жизни сотен тысяч людей, — преступлением, ответственность за которое несет политическое руководство СССР».

Чернобыльские события стимулировали появление массовых экологических движений, которые быстро приобрели политический характер. В частности в Украине, где в открытую начали звучать обвинения московских, а заодно и киевских властей в «геноциде» народа, подкрепленные историческими выкладками о притеснениях национальной культуры, языка, традиций и т. п.

Напоминания же, особенно, когда встал вопрос о существовании СССР и невозможности продолжения его истории в случае выхода из него Украины, что без Советского Союза и усилий всей великой державы республика не совладала бы с чудовищными по масштабам и последствиям чернобыльскими проблемами, действительно правомерны. Совершенно ясно, например, что УССР было бы не по силам в течение 1986—1989 гг. построить для эвакуированного населения 11 тыс. жилых домов приусадебного типа, 25 многоэтажек, выделить 28 тыс. новых квартир. Соорудить, оборудовать и открыть 33 школы, 54 детских сада, 64 фельдшерско-акушерских пункта, возвести город Славутич, газифицировать десятки сел и построить дороги. Не говоря уже о масштабных работах непосредственно на ЧАЭС.

Однако при использовании такого, на первый взгляд, весомого аргумента важно не забывать главное: атомные станции на территории УССР были «детищем» союзного центра. Замечания и возражения, даже в рамках, как принято сегодня говорить, политкорректности, относительно опасности их расположения в густонаселенных, экологически чистых и насыщенных водными ресурсами регионах Москвой во внимание не принимались и не учитывались. Например, за три года до Чернобыльской катастрофы Щербицкий писал в ЦК КПСС: «Из-за отдельных проектных просчетов, недостаточной квалификации обслуживающего персонала за последнее время здесь (на атомных станциях республики. — Авт.) произошел ряд больших аварий, что привело к ухудшению радиационной обстановки и серьезным перебоям в энергоснабжении хозяйства...

...Несмотря на сложившуюся тревожную обстановку, Министерство энергетики и электрификации СССР, руководство объединения «Союзатомэнерго» не предпринимают действенных мер относительно обеспечения надежной и безопасной работы атомных электростанций. В ряде случаев даже при решении вопросов, связанных с устранением последствий аварии, они проявляют непозволительную медлительность...».

Следовательно, авария на ЧАЭС не была украинской проблемой. И вполне возможно, не будь на то воля Москвы, в Украине не получила столь широкое развитие атомная энергетика. Более того, чернобыльские события и давление общественности предотвратили реализацию в республике дальнейших союзных планов относительно строительства новых АЭС, в том числе в Чигирине, и наращивания действующих мощностей.

Впрочем, общеизвестно, что история не знает сослагательных наклонений, но очевидным является одно: связанные с аварией на ЧАЭС события нанесли один из решающих ударов по судьбе СССР, подтверждая исторически объективное — само его существование одновременно накапливало предпосылки к краху советской империи. Горбачевское правление, которое писатель Э. Лимонов назвал «покаянием по Достоевскому», всего лишь ускорило выход на такой финал. «И тут бы, — идя за мыслями А. Солженицына, — утешиться нам толстовским убеждением, что не генералы ведут войска, не капитаны ведут корабли и роты, не президенты и лидеры правят государствами и партиями, — да слишком много раз доказывал нам ХХ век, что именно они».

Истории еще предстоит дать полную оценку их деяниям.

Владимир ЛИТВИН, академик НАН Украины.