Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко — крупнейший и самый престижный вуз страны. Сейчас здесь учатся почти 26 тысяч студентов и курсантов, порядка тысячи аспирантов и докторантов. Нынче университетское сообщество возглавляет новый ректор, избранный в ходе голосования, — проректор КНУ по научно-педагогической работе, кандидат философских наук, профессор Владимир Бугров (на снимке). В интервью «Голосу Украины» он рассказал о своем видении развития университета и сферы образования в целом.

Не кадры, а люди

— Владимир Анатольевич, поздравляем вас с избранием на должность ректора самого престижного университета Украины. Вы получили мощную поддержку коллег. Что предусматривала программа, с которой шли на выборы?

— Спасибо за поздравление. Мне кажется, что программа, которую я со своей командой представил, для университетской громады была привлекательна тем, что мы изменили традиционные подходы к стратегическому планированию университетской жизнедеятельности. Все привыкли слышать: учеба, наука, кадры, материально-техническая база... Даже термины, которые по привычке употребляем, «давят» и не дают сдвинуть с места какие-то перспективные вопросы. Поэтому первый раздел программы назвали не «кадры», а «люди». Он предусматривал, что основная ценность университета — это его студенты, преподаватели, сотрудники, административный, управленческий, хозяйственный персонал. Мы подчеркивали, что в университете есть место для каждого, кто желает быть успешным. Дальше в программе речь шла об образовании, исследованиях, партнерстве, ресурсах, но опять-таки — первейшим и одним из главных ресурсов являются люди. События последнего года, когда мы работаем в условиях карантина, это еще раз доказали.

Программу создали исходя из проблем, которые перед нами возникли. Никто в мире на сто процентов не был готов к переходу к онлайн-обучению во время карантина. Мы изменили подходы к административно-управленческой деятельности, изучая мнения студентов и преподавателей. В мире это обычная практика. За этот год в КНУ мы провели почти два десятка опросов, в которых приняли участие около 10 тысяч наших студентов, примерно две тысячи преподавателей плюс иностранные студенты. И на этой основе сформировали тезис о том, что основной ресурс сегодня — люди, которые умеют работать в нынешних условиях, причем независимо от статуса. Выяснилось, что молодые профессора или доценты, ассистенты и даже маститые профессора, которые раньше не проявляли таких умений, потому что читали лекции в аудитории (а это совсем другой жанр!), оказались в первых рядах тех, кто смог адаптироваться и использовать эти новые обстоятельства. Благодаря своим цифровым компетентностям, своей способности работать онлайн.

Я не являюсь идеалистом-романтиком, я понимаю, что программа — стратегический документ. Что из нее удастся выполнить за пять лет, будет зависеть не только от университетского сообщества и от того, как человечество справится с коронавирусом, но и от условий, в которых Украина находится, довольно непростых. Но чтобы не оказаться где-то на обочине, надо ставить перед собой глобальные цели, видеть перспективу развития.

— В условиях пандемии гуманитариев еще можно как-то учить онлайн: если будут потери, то, возможно, не такие значительные. Но есть, скажем, естественные науки, медицина — как их изучать онлайн? Это касается не только университета, но и всей сферы высшего образования. Невозможно обучить онлайн хирурга...

— По образованию я преподаватель философии, поэтому мы стараемся отвечать на эти вопросы комплексно. На самом деле это иллюзия, что и гуманитария можно качественно подготовить исключительно онлайн. Но такова уж наша действительность. Вот когда-то после 9 сентября в Соединенных Штатах коренным образом изменился ландшафт их жизни: раньше в самолет садились примерно так, как и в трамвай, а после того были введены жесткие меры безопасности. Нам надо понять, что сейчас не только наш университет и не только Украина, а весь мир открывает новую страницу истории, потому что, как утверждают вирусологи, эпидемиологи, эта пандемия надолго. Прививки — это выработка определенной защиты организма всего на полгода. Когда сегодня спрашивают у правительственных чиновников о срочной вакцинации, то надо понимать, что прививаться придется каждые шесть месяцев, и здесь должен быть план на 3—5 лет.

Что касается образования, то я соглашаюсь: для тех специальностей, где важны лабораторные работы, это крайне плохие времена. Когда не было локдауна, в январе, мы старались вывести студентов на лабораторные работы, в первую очередь студентов выпускных курсов факультетов, где изучается физика, химия, биология. В лаборатории, где работали раньше 10 человек на занятии, во время пандемии работали трое, с соблюдением социальной дистанции. Сейчас мы, как и весь Киев, находимся в условиях локдауна, и, согласно опросам преподавателей и студентов, видим негативные последствия тотального онлайна для качества образования. Хотя, к примеру, коллеги из Института журналистики заметили и положительную вещь: когда они работают в лекционной аудитории и проектор транслирует на доску для полусотни студентов какие-то слайды по презентации, то не все могут их рассмотреть. Удобнее, когда каждый видит эту презентацию на экране персонального компьютера. Едва ли не важнейший вопрос — как мотивировать студента на учебу, а преподавателя на качественную работу, если они не видят друг друга без посредничества гаджетов. Но разве мы уверены, когда работаем в аудитории, что каждый студент, который физически в ней присутствует, абсолютно четко воспринимает материал?

Раз существуют такие реалии, и этот вопрос глобальный, то к решению комплекса связанных с пандемией образовательных проблем должно было бы приобщиться государство.

Нужна программа «Университет онлайн»

— Что именно следует сделать на государственном уровне?

— Вот есть известная образовательная онлайн-платформа Coursera. В прошлом году в рамках социальной ответственности она почти ко всем своих онлайн-курсам открыла бесплатный доступ. КНУ имел 10 тысяч лицензий-разрешений на обучение на Coursera для наших студентов, и это дало хороший результат. Следовало бы создать что-то подобное в Украине. Если в разных университетах у нас есть блестящие преподаватели, лекторы, то почему бы Минобразования или другой структуре не инициировать видеозаписи этих лекций? И почему бы не сделать общегосударственную платформу, чтобы там профессор икс или доцент игрек из какого-то университета прочитал свою лекцию? Для школы такие проекты Министерство образования и науки ведет, и это очень правильно. Потому что в значительной степени пострадала именно она, ведь студент и преподаватель — взрослые люди, которые знают определенные способы поиска ответов, а школьник — это ребенок. И мы должны понять, что в ближайшие 3—5 лет ситуация, к сожалению, не улучшится кардинально. Даже рассредоточить потоки студентов сложно. Вот в Красном корпусе один вход, ну можно еще несколько открыть. Но представим себе: как в добрые докарантинные времена, на первую смену придут 2,5—3 тысячи юношей и девушек. И вот они идут, пусть даже не через один вход, а через два или три, но все в одно и то же время. Представьте себе это скопление людей! В прошлом году мы с сотрудниками отдела вступительной кампании прошли по всем корпусам тем путем, по которому должны идти абитуриенты, сделали разметку, на каком расстоянии держаться друг от друга, чтобы была социальная дистанция. И вот уже слышим гвалт — читаем в соцсетях, что скапливаем поступающих, их родителей! Выходим и объясняем людям, что мы же не церберы, чтобы вас строить. Все, что от нас зависит, мы сделали. Почему я этот пример привел? Понимаете, мы должны выработать для себя как для общества визии, как нам в ближайшее время жить — начиная от передвижения, питания, учебы и так далее. Пользоваться в столовых многоразовой посудой или закупать одноразовую (желательно из возобновляемых материалов)? Учиться по традиционной или по смешанной системе? И так — в каждой сфере нашей жизни. Что касается учебы, то здесь нам необходимо переоценить контактные часы. Все привыкли, что приходит студент-физик в лабораторию и читает инструкцию, как и что ему делать. Мы должны добиваться того, чтобы эту инструкцию он прочел дома, чтобы посмотрел видео, например, где стрелками обозначено, что и как ему делать: ведь сегодня техника позволяет это устроить, правда? А когда он придет в лабораторию, то уже под руководством преподавателя то драгоценное время будет использовать на сто или на 99 процентов эффективно. То же у биологов или медиков. Нужно сейчас, чтобы наши специалисты выработали какие-то траектории для каждой из специальностей, и это не только в пределах нашего университета. Надо записывать, когда студент делает вместе с преподавателем лабораторную работу, и далее размещать. Здесь нужно объединять академическое сообщество, потому что никто сам с такой работой не справится. Такие планы мы перед собой ставим, но это должна быть общая государственная задача, если мы хотим достичь максимального результата.

— Идея вполне дельная относительно того, что это должна быть общегосударственная платформа для всех вузов, а не у каждого университета своя. Вы с такой инициативой уже обращались в соответствующие структуры? Обсуждали ее хотя бы на уровне комитета Верховной Рады?

— В неофициальной обстановке, но проговаривали, потому что, действительно, Комитет по вопросам науки, образования и инноваций Верховной Рады весьма прогрессивный, ведь там объединились люди, являющиеся профессионалами, — Сергей Бабак, Юлия Гришина, Валерий Колюх, их коллеги по комитету. Это люди, которые понимают наши проблемы. Эта идея довольно распространенная, популярная. Вопрос заключается в том, как это спланировать. Есть в подчинении МОН Институт модернизации содержания образования — вот он должен был бы выступить, наверное, координатором этих процессов. Здесь даже не нужно какого-то большого дополнительного финансирования — должна быть большая координационная работа. Была когда-то, например, инициатива МОН об общеукраинских учебниках. Вот у меня до сих пор есть на полке учебник по культурологии, который при нашем участии выполнялся, или по химии, который Харьковский университет тогда координировал. Учебник по философии наш университет координировал. То есть были выбраны базовые университеты, которые стали координаторами, но привлекали других. Издательство «Фоліо» тогда работало с этими учебниками, они очень приличные, сегодня можно было бы продолжить эту работу уже в электронном формате. Так же должна была бы быть скоординирована деятельность по записи таких онлайн-курсов, чтобы, например, университет Шевченко записал курс по истории Украины XX века, а Львовский имени Франко — девятнадцатого. Или разбить их на отдельные темы. Здесь важна координация, потому что сейчас многие университеты делают такое самостоятельно и только для своего заведения. Необходимы онлайн-лекции по базовым дисциплинам. Алгебра или другие фундаментальные курсы могут быть таким образом охвачены. Это не исчерпает проблему, но позволит уменьшить негативные последствия.

— Вы готовы к тому, что карантин ухудшит уровень подготовки выпускников школ, которые в скором времени придут в университет, особенно на естественно-математические специальности?

— На самом деле не готовы. Потому что соответствующее исследование, которое мы проводили осенью для студентов первых курсов, чтобы понять уровень их подготовки, было в других условиях. Тогда выпускники школу уже заканчивали, и только последняя четверть у них была онлайн. В этом году мы прогнозируем еще более непростую ситуацию, потому что те, кто будет поступать летом 2021-го, фактически весь 11-й класс, за небольшим исключением, учились онлайн. Для нас как для университета серьезного масштаба всегда стоит вопрос адаптационных курсов. Без этого не обойтись. Поступающие должны быть готовы осваивать наши программы. Поэтому в предыдущие годы мы во многих случаях вводили так называемые адаптационные курсы — на первом курсе немного их подтягивали. Я бы не сказал даже, что доучивали, но объясняли, как они должны воспринимать материал, с чем должны работать. Боюсь, что в этом году нам, действительно, возможно, придется проводить дополнительные занятия.

И здесь вообще возникает проблема качества среднего образования — она глобальная, не только украинская. С этим, например, связан вопрос ВНО, который дискутируется и нынче, хотя тестирование введено еще в 2009 году. Вот существуют такие мифы: заведения высшего образования против ВНО, ректоры против ВНО. Это парадокс. В свое время я по поручению ректора был представителем КНУ в Альянсе программы содействия внешнему тестированию, исполнителем которой были Американские советы по международному образованию при поддержке USAID. Это был блестящий проект, потому что привозили сюда специалистов по тестологи, которые работали и с УЦОКО, и с университетами. Потому что не каждый человек может легко написать тест. Мы за ВНО и на уровне поступлению в бакалаврат, и на уровне поступления в магистратуру. Когда началось ВНО в магистратуру на правоведческие специальности, КНУ был одним из десяти заведений, в которых проводилось пилотное испытание этой технологии, и крупнейшим среди этих десяти. Мы были заинтересованы, потому что внешнее тестирование — это устранение коррупционных рисков. Но еще одна задача ВНО — это измерение качества образования и улучшение этого качества. К сожалению, из-за изменения в программах, из-за различных перипетий вокруг ВНО его не реализовали.

Бизнес мало инвестирует в подготовку специалистов

— Сегодня ценность диплома о высшем образовании — конечно, не в материальном измерении — значительно меньше, чем раньше. Когда берут человека на работу, иногда вообще не спрашивают, есть ли у него диплом и где именно он учился. Существует обратная сторона проблемы. Раньше, когда человек заканчивал вуз, у него была перспектива устроиться на работу в государственном секторе, были запросы на специалистов, люди шли отрабатывать... Теперь человек получает диплом и «растворяется в пространстве». Для кого тогда государство готовит этих людей через государственный заказ? Для чего оно вкладывает деньги в будущих специалистов, работников, которые потом идут трудиться в частные структуры? Очевидно, если есть заказ государственный, то должен быть и заказ от бизнеса...

— Согласен, тут должна быть государственная стратегия. И, возможно, именно народные депутаты Украины могли бы присоединиться к ее наработке. Действительно, мы должны сегодня изменить этот концепт государственного заказа, потому что государственный заказ, по определению, — это заказ государством специалистов для выполнения функций государства, то есть для армии, полиции, стратегических отраслей экономики государственных — космонавтика, оборонпром и так далее. Государство вкладывает средства, чтобы иметь специалистов, которые будут работать на государственных предприятиях. Но сегодня государственный сектор экономики значительно сузился. Впрочем, даже если человек заканчивает вуз за государственные средства и идет работать в негосударственный сектор, он платит налоги, наполняет бюджет, создает бизнес, рабочие места и опять-таки наполняет бюджет. Лет 30—40 назад был стопроцентно государственный сектор экономики. Сегодня мы говорим о том, что и частный сектор является наполнителем бюджета. И если за государственные средства готовят студента, который завтра будет работать в частном секторе или создаст свой бизнес, — это хорошо. Главное, чтобы он не был безработным. Должно быть такое качество образования, чтобы человек, его получивший, без проблем устроился в государственный или частный сектор, содержал себя и государство путем выплаты налогов. К сожалению, на сегодняшний день именно в этой области есть проблемы. Почему? Потому что должен быть, помимо всего прочего, цивилизованный рынок трудоустройства. Большой бизнес сегодня уже выходит на конкурсное зачисление на работу, потому что он хочет качественного специалиста, ведь тот деньги приносит своему работодателю. Но у нас есть большая доля малого и среднего бизнесов, с которыми договориться ни государству, ни заведениям о стопроцентно цивилизованном трудоустройстве не удается. Даже в сфере медиа. Мы же понимаем, что нынче львиная доля медиабизнеса частная. Мы готовим хорошего специалиста, он приходит в редакцию и ему говорят: забудь обо всем, чему тебя учили, потому что нам надо, чтобы ты работал так, как я скажу. Медийщики говорят: надо как-то решать эту проблему, однако мы своими силами не можем это сделать.

— И все-таки, почему, например, большой бизнес не делает заказ на обучение специалистов?

— На самом деле здесь уже лед тронулся, и у нас есть много примеров, когда бизнес сотрудничает с учебными заведениями. У нашего университета есть, скажем, такой партнер, как международная IT-компания Глобал Лоджик Юкрейн. Ее подразделение работает с нашими студентами, с нашими преподавателями, оборудует в КНУ лаборатории. Они приходят к нам, чтобы работать со студентами, вкладывать в них деньги через дополнительное обучение, через работу с нашими преподавателями, приходят сами читать лекции. Есть, конечно, и прямые заказы со стороны бизнеса — заключают контракт, оплачивают обучение определенному специалисту, но это случается реже. Потому что здесь есть и позитивные, и негативные моменты. Они хотели бы отобрать у себя человека и оплатить его учебу в КНУ на магистерской программе. Так, собственно, и бывает. Но когда мы говорим о бакалаврских программах, здесь немного другая система отбора, общегосударственная. Кроме того, здесь бизнес не может напрямую заключать контракты, в частности, и потому, что у контракта более низкие показатели, нежели у государственного заказа (за обучение студента-бюджетника государство платит больше, чем за ту же образовательную услугу платит студент-контрактник. — Ред.). Вместе с тем у нас было несколько случаев, когда мощные бизнес-структуры устанавливали стипендии студентам — и значительно больше государственных — для того, чтобы человек не шел подзарабатывать, а отдавал свое время учебе стопроцентно.

Деньги должны «ходить» не только за студентом

— Что скажете о принципе «деньги ходят за студентом», и вообще какой вы видите идеальную формулу финансирования университета?

— На этот вопрос я не могу сейчас ответить. Потому что в Украине мы традиционно рассматриваем образование, как что-то отдельное, хотя на самом деле это подсистема нашего социума и подсистема экономики страны. Американская модель образования работает в Соединенных Штатах в тех условиях, которые там есть. В немецкоязычном мире — своя традиция, поэтому немецкая модель образования работает в Германии, частично — в Австрии и так далее. Есть еще один интересный пример: в Швейцарии в немецкоязычных кантонах модель образования немецкая, а во франкоязычных — французская, в италоязычных — итальянская. Хотя есть федеральный закон о высшем образовании, который все эти модели объединяет. Поэтому, мне кажется, что в Украине нам надо вырабатывать наше видение модели развития образования. Ведь до сих пор, в том числе и у многих государственных деятелей, нет разграничения понятия государственного заказа и государственных инвестиций в высшее образование. Эту формулу надо искать.

Руководитель Офиса простых решений Михаил Саакашвили — приверженец ваучерного подхода (принципа «деньги ходят за студентом»), ныне там вырабатывают новую концепцию финансирования, и этот вопрос весьма непростой. На самом деле принцип «деньги ходят за студентом» у нас уже частично работает, но немножко в отсроченном виде. Тех, кого мы набрали на учебу в 2020 году, мы зачислили с 15 сентября, когда они стали первокурсниками бакалаврата, магистратуры. А финансовый год начался еще 1 января. То есть мы работаем по штатному расписанию, сформированному на 1 января, но по бюджету, утвержденному в 2019 году на основе показателей весны 2019-го. Сейчас мы формируем показатели для бюджетной декларации 2022—2024 годов, в скором времени ее представим, но те, кого КНУ наберет летом, туда еще не попадут... Мы руководствуемся показателями 2020-го и начала 2021 года. Здесь принцип «деньги ходят за студентом» вроде бы работает, но с некоторой отсрочкой. Когда сегодня предлагают: вот мы дадим ваучер студенту и он с ним придет в КНУ или в другой выбранный вуз, я не совсем поддерживаю подобные подходы. Потому что университету необходимо базовое финансирование. Вот посмотрите: рядом с нашим красным корпусом — ботанический сад имени академика Фомина. Сколько людей там гуляют каждый день! Но он является и учебной и исследовательской площадкой для наших студентов-биологов Института биологии КНУ. Его надо содержать? Надо. И эти средства не входят в финансирование учебы отдельного студента. Есть также в структуре университета Каневский природный заповедник и Астрономическая обсерватория. Эти учебные площадки имеют и другие функции. В той же астрономической обсерватории есть научные работники, которые по грантовому финансированию работают и в то же время работают преподавателями нашего университета. Есть там и персонал, который все это содержит и следит за имуществом, за приборами, ведь на них финансирование должно быть отдельное. Мы хотели бы для себя нынче выработать некую визию этого непростого вопроса. Но пока что-то работает и мы не можем предложить лучше, пусть оно работает. Мы понимаем недостатки действующей системы финансирования. Но к ее реформированию необходимо очень взвешенно подходить, потому что система образования это довольно специфическая среда. Мы уже пережили 90-е годы, когда «лишние» инженеры и преподаватели технических специальностей торговали на базарах, ездили в Турцию, возили сумки с товаром, и на технические факультеты никто не хотел поступать, потому что сформировался такой стереотип, что успешные люди — это юристы и экономисты. Беда заключалась в том, что даже когда начал возвращаться интерес к инженерному образованию, то эти люди в большинстве своем уже не вернулись. Они вышли из системы образования навсегда.

Вот теперь у нас одной из успешных реформ оказалось введение грантового финансирования науки. Но возникает вопрос: после завершения исследования куда пойдут люди? Новую тему только через определенное время утвердят, и мы ищем способ сохранить специалистов, чтобы они продержались до того времени и не уволились, чтобы их не потерять навсегда. Этот вопрос чрезвычайно острый и нуждается в очень тщательном обсуждении. К счастью, и в Минфине, и в Верховной Раде многие понимают, что образование и наука — это не расходы, это не затраты, это — инвестиция! Потому что человек, который научился, он качественно работает, он платит налоги, наполняет бюджет, содержит государство. Соответственно система финансирования должны быть такой, чтобы мы рассматривали образование как инвестицию в человеческий капитал. Если по-бухгалтерски подходить — вот, дескать, на вас пошло столько-то средств, — это путь в никуда.

— МОН обещает при финансировании вузов учитывать показатели трудоустройства выпускников...

— Мы с этим соглашаемся. Тот принцип, который здесь заложен, был предметом обсуждения. Кроме регулированных профессий — медицина, военная сфера или, например, атомная энергетика, — было заложено общее правило для других специальностей — занятие той должности, которая требует высшего образования. К тому же, если человек закончил географический факультет и идет работать экономистом, — это нормально. Потому что экономическая география, планирование и размещение продуктивных сил — это то, что он/она изучали. Но если человек закончил институт какой-нибудь и идет работать дворником, то это пример нерационального использования бюджетных средств, израсходованных на его подготовку. Ведь для этого не нужно высшее образование. Хотя для менеджера клининговой компании, возможно, определенный уровень, я не говорю магистерский, но определенный уровень высшего образования нужен.

— Как можно отслеживать, кто где работает?

— Через базу налоговой. На самом деле идея, которая закладывалась, — это еще один шаг к прозрачному рынку труда. Потому что она требует легального трудоустройства.

К открытию оддерона приобщились наши физики

— Университет, кроме того, что имеет государственное финансирование, еще и сам зарабатывает средства: и за счет подготовки студентов-контрактников, и за счет научных исследований. Когда-то это был солидный «довесок» в бюджет университета. Как сейчас развивается наука, как сочетается с практикой? Имеете ли вы здесь серьезные достижения?

— Во всем мире наука для университетов — еще одно их призвание, а с другой стороны, источник существенных финансовых поступлений. К сожалению, в Украине ситуация изменилась, потому что мы от государственного финансирования перешли к грантовому, и оно есть, но, к сожалению, украинский бизнес пока не достиг того понимания инвестиций в исследования, которое существует в мире. У нас уже есть заказы на выполнение прикладных исследований от разных бизнес-структур, создание временных коллективов исследовательских, но это еще недостаточные уровень и объем. Наверное, потому, что в течение последних 15 лет мы слишком увлеклись критикой отечественной науки. Когда говорят «все пропало!», то я хочу возразить: буквально неделю назад вышло в нашей университетской газете интервью с профессором Владимиром Аушевым с физического факультета КНУ, который работал вместе с коллегами из других стран на коллайдере Tevatron в американском научном центре Fermilab, где они открыли новую элементарную частичку оддерон. Это открытие, скажем так, позволяет по-новому описывать физическую картину мира. Это фундаментальная наука действительно высокого, мирового уровня! Беда в том, что в Украине мало кто об этом написал или показал. У нас в университете, в Национальной академии наук много достижений. Однако фундаментальная наука нуждается во внимании и поддержке государства. Должна быть целостная визия того, как бизнес может обращаться к науке за решением определенных вопросов. Сегодня, например, наши химики работают с аграрным сектором. Был смешной случай: одна газета упомянула наш университет в рейтинге... аграрных учебных заведений. Потому что экономисты и юристы, которых мы готовим, идут в аграрный бизнес. Там охотно берут наших химиков, биохимиков, биологов, ботаников, так как у них высокий уровень подготовки и свои наработки. Такое движение есть, но пока весьма небольшое. Здесь должны быть не только соответствующие правовые нормы, надо установить какую-то общественную визию и осуществлять промоционную политику — предлагать большому бизнеса украинскому вкладывать средства в исследования. Заказывай у украинских исследователей: да, через ProZorro, да, тендер надо проводить — но все это возможно!

— Наука нуждается в «свежей крови», а у нас практически ежегодно среди молодежи сокращается количество желающих заниматься исследованиями, уменьшается число аспирантов и докторантов...

— Это еще одна болезненная тема. Факультет социологии КНУ ежегодно уже более 15 лет проводит опрос наших студентов, и там есть такой вопрос: каким вы видите свое будущее? Предлагается несколько вариантов ответов. Последних лет 7—8 возможность поступления в аспирантуру рассматривают для себя примерно 10 процентов опрошенных, тогда как академическую карьеру (преподавателя и исследователя) выбирают всего лишь 2,9 процента. Такая проблема существует, но подобная тенденция прослеживается и в европейском пространстве. Мы посмотрели ежегодное исследование «Євростьюдент» — его организовывают координаторы Болонского процесса, — которое охватывает студентов в более чем 20 странах Европы, то там тоже показатель где-то на уровне трех процентов. Это устойчивый показатель тех, кто хочет пойти работать в образование и в исследовательскую область. Потому что сегодня в обществе формируется такое мнение, что жить надо здесь и сейчас. Молодой человек хочет быстро приобрести жилье, автомобиль, иметь хорошую одежду, гаджеты, ездить по миру, путешествовать. В то же время наука требует придирчивой, продолжительной, ежедневной, тяжелой научной работы. Кстати, видели ли вы где-то в украинских визуальных медиа пропагандирование науки? Я за последних 15 лет практически не видел. У нас была выпускница физико-математического лицея КНУ, которая три года подряд школьницей получала 1—2—3-е место на международных олимпиадах по астрофизике и физике космоса. Приходят телевизионщики — я их призываю: покажите этого ребенка в качестве примера успешности! Она поступила впоследствии на физфак, занималась астрономией... Нам отвечают: «Это никто не будет смотреть». Сформированный в обществе образ научного работника непривлекательный: дескать, исследователи — это какие-то чудаковатые и несовременные люди. И это очень сложно побороть.

— Это чудаковатые люди с маленькой зарплатой или стипендией. Доходы аспиранта, например, не позволяют содержать семью...

— Здесь мы снова возвращаемся к теме государственной поддержки, которая должна быть комплексной, предусматривать соцпакет, должна быть и грантовая поддержка. КНУ — университет хоть и киевский, но у нас очень много иногородних, поэтому стоит вопрос обеспечения жильем. Мне кажется, что здесь должен быть, как говорят спортсмены, забег хотя бы на среднюю дистанцию. Надо выработать в государстве какую-то стратегию привлечения молодежи в науку. Многое сделано на самом деле — в частности, и Верховная Рада назначает стипендии для молодых ученых, и грантовое финансирование есть — через конкурсы для молодых ученых и в придачу отдельно для молодых докторов наук. И даже в таких сложных условиях — война и мировой кризис — должна быть некая визия, какой-то мостик, переброшенный в будущее. Потому что в образовании и науке за год ничего не делается. Нужна программа, рассчитанная на какой-то цикл, учитывая четыре года обучения в бакалаврате или два года — в магистратуре, или четыре — в аспирантуре. Такой мостик стратегический, чтобы человек видел привлекательность этого пути и его выбирал.

За плагиат надо лишать научной степени

— Престиж научного труда утрачен, и вместе с тем престижно ради саморекламы написать на визитке, если использовать старую терминологию, «кандидат наук» или по новой — «доктор философии». При этом в Интернете да и едва ли не на каждом столбе можно увидеть объявление о выполнении диссертаций по заказу. Как бороться с такой академической недоброчестностью?

— Здесь есть по меньшей мере два фактора — правовой и репутационный. В Законе «О высшем образовании» записано, что диссертацию доктора философии можно выполнять, только работая в высшем учебном заведении или научном учреждении. Ничто не берется ниоткуда. Человек должен работать в какой-то научной школе. То есть правовой предохранитель вроде бы есть. Но я скажу, что здесь больше репутационный механизм должен действовать. Например, я по специальности преподаватель философии и я по своей тематике знаю, кто чем в Украине занимается. Если возникает новый человек, который не был ни в одной научной школе, не публиковал научных статей, у меня сразу возникает вопрос: а кто руководитель? У тех, кто указывает научные степени на визитках, были научные руководители, консультанты, которые, очевидно, пошли на определенное соглашение с собственной совестью. Я уверен, что у нас должна вырабатываться определенная репутационная составляющая. Ведь мы помним, что, когда в Германии в 2011 году в диссертации министра обороны обнаружили что-то сомнительное (скопированные отрывки без ссылок на первоисточники. — Ред.), он подал в отставку. У нас таких примеров не было...

— В Министерстве юстиции есть эксперты по этой тематике, которые как раз и могут определять или проверять научные работы на предмет соблюдения академической добропорядочности. Возможно ли все это завести в правовое поле? Можно ли лишить научной степени за плагиат?

— Насколько мне известно, должен быть утвержден предусмотренный законодательством порядок отмены решения специализированного ученого совета о присуждении научной степени — в частности, за несоблюдение академической добропорядочности. И я такой подход поддерживаю, ибо это та же кража — выдавать чужой интеллектуальный продукт за свой. Наш университет был одним из немногих в Украине, который проявил принципиальность в таком вопросе. Когда у нас было выявлено в диссертации человека из другого университета плагиат, то Леонид Васильевич Губерский как ректор подал в МОН обращение о закрытии специализированного ученого совета, в котором защищался автор сомнительной работы. Этот совет не работает до сих пор.

— Ваш предшественник возглавлял университет с 2008 года. Что новому ректору досталось в наследство?

— Достался довольно успешный университет. Леонидом Васильевичем я восхищаюсь, потому что это человек, который сделал себя, как говорят американцы. Мы ежедневно общаемся, я совещаюсь по каким-то вопросам. Не всегда наши визии совпадают, потому что приходит другое поколение, другие вызовы возникают. Например, мы ставим перед собой как команда задачу — цифровизация университета. Принимая во внимание ситуацию, особенно на пандемийные процессы, должны выстроить целостную цифровую систему университета. У нас есть несколько информационных систем, но до сих пор иногда должны переносить данные вручную из одной системы в другую. Хотим поставить задачу нашим специалистам, чтобы все это объединялось и координировалось между собой. У нас университет с большим коллективом, университет престижный, очень разный. В составе КНУ есть школа — Украинский физико-математический лицей, два военных подразделения — Военный институт и Институт управления государственной охраны. Есть три подразделения, которые готовят физиков, — физический факультет, факультет радиофизики, электроники и компьютерных систем и Институт высоких технологий, два подразделения биологов, столько же — химиков. Хотя Леонид Васильевич, как и я, — преподаватель философии по специальности, мы делали все, чтобы сохранить эти факультеты. Кроме того, медицину открыли в Институте биологии, ведь помним, что до 1920 года Университет Богомольца был медицинским факультетом Киевского университета. У нас великолепный механико-математический факультет. Словом, есть факультеты гуманитарные, социальных наук, естественные, и это придает нам оптимизма, потому что у нас есть разные научные школы. Да, они по-доброму между собой конкурируют — физики из одного подразделения и из другого, но они объединены единым пространством университета. Поэтому я с оптимизмом смотрю в будущее, несмотря на все проблемы, которые имеются сегодня. Наши люди — очень мощная сила, которая справится с любыми вызовами.

Фото Сергея КОВАЛЬЧУКА