Весной 1945-го житель поселка Жабье (ныне Верховина) Михаил МАКИВНИЧУК вернулся из Германии. С того времени он верен своему родному краю. 95-летний старичок до сих пор энергичный. Была бы сила, так, как говорится, горы бы преодолел. Будто и образно, но 12 км до приселка Синицы, где все это время жил, и до центра Верховины высокий сильный мужчина преодолевал играючи. На полонинах же теперь ведет хозяйство внук Виталий, хотя дедушка — не только глава большой уважаемой семьи, но и официальный руководитель фермерского хозяйства.

Как Михаил не стал Райнгольдом

В семье Макивничуков было семеро детей. Бездетные родственники взяли маленького Мишу как своего — «приемышем». Тогда на Гуцульщине такая практика была распространена. У дяди и тети было много моргов земли, и прежде чем унаследовать это богатство, мальчик изо всех сил трудился. Сенокосы, выпас скота. Выращивали коров и мелкий скот.

Когда началась война, юноша уже достиг такого возраста, что и на девушек заглядывался. Но в 1941-м 16-летнего Мишу вместе с другой сельской молодежью насильно отправили в Германию.

О своем пребывании там Михаил Макивничук помнит до малейших подробностей. Там у бауэра в хозяйстве делал то же, что и дома, а еще корову доил, мотыжил. Хозяева издевались, били. Говорили приказным тоном исключительно на немецком, и надо было понимать. Так что за четыре года батрачества язык выучил в совершенстве. Работал на поле вместе с поляком и пленным французом, поэтому знает также польский и французский.

Немецкий учил еще и потому, что понравился статный юноша местной девушке Урзеле... «То была молодость, хотелось внимания, любви. Там были наши украинки, но какие-то замученные, запыхавшиеся, — рассказывает Михаил Макивничук. — А немки обольстительные, ухоженные, кровь с молоком. Молодые немцы на фронте, девок — масса. А у меня была пышная русая шевелюра и синие глаза. Сам высокий, худой. Подходили мы друг другу, вот и влюбились. Но, не дай Бог, гулять с девкой, если ты не подал заявление на фольксдойче, то есть принятие гражданства. Тогда получил бы права кровного немца. Уже даже имя новое мне подобрали — Райнгольд Миллер. Условие бракосочетания — жить с немкой после свадьбы вместе полгода. Давали жилье. Но после этого периода отправляли на фронт, под Сталинград или в Африку — где фашисты тогда воевали... Один из поляков сказал мне: «Фашисты проиграют войну, а ты из плена вернешься на родину, там есть свои девушки». Написал я родным — они также советовали ехать домой».

«На Гуцульщине и при Австро-Венгрии, и при Польше никто не ограничивал с деторождаемостью: если плодовитая женщина, то могла родить и два раза в год, а в семьях было до двадцати детей, — подчеркивает собеседник. — А в Германии ограничивали: двое, и точка. Если больше — плати штраф. Считали, что там на небольшие земли слишком много народа. Забеременела — и в больницу... Землевладельцы не делили хозяйство, все наследовал кто-то один из детей. Чтобы богатство не распылять. А у нас: «Одно желаю, второе даю, а дочери в окно выбрасываю».

Родители Урзели договаривались c семьей какого-то парня, что юноша у них будет жить три месяца и работать. Такой обычай: молодые присматриваются друг к другу, дружат. Утром родственники «выдают» девушку жениху, а вечером берут под охрану, под расписку, что девственница. Если за тот срок не прижились, то отец забирает своего сына назад, но после того, как девушку осмотрит врач и даст расписку, что она не распущенная. Бывало, что те справки и подделывали, ведь молодым сложно было удержаться от соблазна. Но то редкое явление, что не прижились, поскольку договоренность родителей была выше чувств.

Наконец настал 1945 год, в шаге от окончания войны. Советские войска воевали уже на территории Германии. Михаил Макивничук припоминает встречу союзников на реке Эльба 25 апреля. Говорит, что один из американских солдат спросил батраков, есть ли кто из Западной Украины, и приглашал на понтон — ехать с ними в Америку. «Но я так соскучился по отчему дому, что думал лишь о возвращении, — вспоминает Михаил Макивничук. — Русские солдаты говорят: «Сопляк, садись с нами на телегу, фрица надо гнать». Присягу я не приносил, поскольку отправили в запасной полк. Долго не служил. Два месяца крутился, нас согнали в пересылочный пункт, и оттуда домой».

Недолго радовались имениям

По возвращении Михаил женился на Екатерине Шекеряк из приселка Магура — племяннице бывшего войта поселка Жабье Петра Шекерика-Доникового. У супругов родились четверо детей. Поселились в приселке Дубовское, где молодой горец унаследовал от дяди 15 га земли. Недолго радовались имениям, поскольку советская власть землю забрала вместе со скотом и инвентарем. Кто из зажиточных хозяев не отдавал добровольно — отправляли в Сибирь. Разрешали держать лишь одну корову и клочок земли.

Михаил Макивничук пошел в колхоз. Там и волами орал, и на животноводстве работал. Последние годы — садовником. Когда после 62 лет совместной жизни его верная спутница Екатерина умерла, больше не женился. Дочь Анна, которая жила тогда с отцом, помогала по хозяйству.

Наконец почувствовал себя зажиточным

«Уже при независимости землю нам вернули, и я зарегистрировал фермерское хозяйство Макивничуков, — гордится уважаемый дедушка. — Надеялся, что сын Иван будет рядом со мной, унаследует имение, но он пошел в науку, окончил Львовский торгово-экономический институт, был директором Верховинского молокозавода, затем хлебозавода, главой райсовета. Теперь в имении ведет хозяйство его сын Виталий. Держат скот, производят брынзу. Когда землю объявили товаром, почувствовал себя наконец богатым. Заслужил приличную пенсию в 3600 грн. Правительство Германии выплатило 2,6 тыс. евро компенсации за то, что трудился на немцев во время войны. Работу в сельском хозяйстве мало оценили, ведь те, кто трудился на фабриках, заводах или в шахтах, получили больше.

Когда-то семье принадлежал и лес, теперь это собственность государства. Но каждый гуцул знает, где был семейный участок. Однако лесоводы не сильно запрещают пасти там скот. А вот древесину хочешь заготовить — плати лесхозу. Старичок этим обижен, говорит: следует вернуть бывшим хозяевам эти угодья, как в Германии. Кстати, там бауэры объединены в фольварки, типа кооперативов, и так легче заниматься сельским хозяйством. Да и национальные богатства не пропадают, а приумножаются.

«Ныне в горах целые полонины зарастают, потому что мало желающих работать на земле. Та же брынза так легко не приходит. Я раз летовал на полонинах, то «єст оплаканий кавалок хліба», как говорят поляки. Тяжкий труд. Гремит или сверкает, град или снег — тебе нужно пасти, следить, чтобы не пропал скот. Молодежи легче взять сумку заработчанских денег и купить готовый продукт. Однако рано или поздно природа мстит живым существам за недосмотр», — подчеркивает Макивничук.

«Я бы хотел, чтобы земля кормила нас, гуцул, чтобы не уезжали батраками. При панской Польше здесь над нами издевались, потом немецкие бауэры, а теперь наши едут в Германию на заработки. При распаивании земли допустили много ошибок. Ее получили не только те, кто на ней непосредственно трудился, но и счетоводы, бухгалтеры, урядники, работники социальной сферы. Те, кто не привык трудиться на земле. Вот и имеем результат», — возмущается.

Передает премудрости

Ныне дед Михаил уже не на полонине. Живет в центре Верховины, у сына Ивана, у которого вместе с женой Анной есть зеленая усадьба. Не одному туристу уважаемый старичок свои премудрости передает.

Рассказывать истории из прошлого гуцульского края Михаил Макивничук — большой мастак. Были бы слушатели. Сядут так туристы вместе у камина — да и плетется рассказ. Дедушка восторженно рассказывает обо всем на свете, а особенно — о местных обрядах, которыми жили древние «старовицкие» гуцулы. Сам даже умеет зазывать дождь и гром.

«В детстве бывало: мы с бабушкой Екатериной «делали» сено. Набежали тучи. А дед стал на колени и руки к небу — молится. Бабушка говорит не обращать внимания и дальше собирать. И дождь не начинался до тех пор, пока мы на своем сенокосе не собирали сено в стога. А на других участках видим — все намочило. Так соседи просили деда, чтобы и от них отгонял громы и молнии. Дед Михаил говорит, что передал бы кому-то свой дар, но надо иметь очень сильную веру. Ни на йоту не сомневаться. А также надо знать географическое расположение, например, где какой ручеек, чтобы тот ручеек не перешел дождь, поскольку если перейдет, то уже не остановить осадки», — рассказывает внучка Надежда Макивничук, хозяйка верховинского мемориального музея Петра Шекерика-Доникового.

«Разгонять тучи меня научили древние старовицкие люди. Умею останавливать гром и молнию. Веру от старых людей принял. Там важна молитва Спасителю. Гуцулы верили в Христа, но поклонялись и солнцу, ветру, воде, верили в силу природы. Эта вера давала им силу, уверенность в том, что они могут вносить свои коррективы в природу», — подытоживает дедушка.

Михаил Макивничук легко переходит на польский, немецкий и французский языки, когда заходит речь о том или ином событии. Знает и русский, но в беседе ни разу не перешел на него... Считается, что такое переключение с родного языка на другие хорошо стимулирует мозг. Поэтому не удивительно, что 95-летний старичок до сих пор не только хорошо выглядит, но и удивляет незаурядным интеллектом.

Ивано-Франковская область.

На снимке: в семейном кругу.

Фото автора.