Когда лавины с гор идут
Пути им камни задают.

Чеслав Милош
(польский поэт)
«Моральный трактат»

В 1991 г. официально закончил свою историю СССР. Однако процесс его распада все еще далек от завершения. О чем первоочередно сложные и в немалых случаях драматические процессы на постсоветском пространстве с их перманентными кризисами и конфликтами. За несколькими исключениями, например, Эстонии, обретшие независимость советские республики все еще преимущественно воспринимаются в мире как неудачники, у которых слабая экономика, низкое качество жизни, большая коррупция, демократические принципы организации государственной и общественной жизни в большей мере декларируются, нежели реализуются, остаются весьма живучими коммунистические пережитки, что особенно проявляется в авторитарных замашках их властей.

Не в последнюю очередь отсюда — не изжитые ностальгия и сожаления части людей по союзному государству. И настрой немалого числа различного рода общественных деятелей, ученых и политиков на оспаривание приговора истории Советскому Союзу. А соответственно, и постановка вопросов: кто спровоцировал «лавину» и задавал ей «направление»? Кто вызвал «камнепад», приведший к разрушению СССР? И ответы на них в виде соответствующих политических заявлений, за которыми периодически следуют практические действия, многочисленные публикации и довольно крупные научные трактаты на эту тему. К ряду из них можно применить размышления (1927 г.) видного деятеля российского социал-демократического движения А. Потресова о Великой Французской революции: «И до сих пор еще, на расстоянии почти полутора века, читая несчетные исследования, ей посвященные, чувствуешь в исследователе то прокурора, то адвоката... И до сих пор еще всякого рода общественные симпатии и антипатии мешают взглянуть на кровавую драму конца XVIII в. глазами нелицеприятного ученого». Именно его-то и не хватает сегодня в осмыслении истории и судьбы Советского Союза.

Особенно, если учитывать, что уже повзрослело новое поколение, которое не просто не знает Ленина и Сталина, да и других советских руководителей, а только краем столкнулось в своей жизни с некоторыми примерами несостоявшихся государств социализма. И в то же время воочию убедилось в том, что «прочный послевоенный консенсус в отношении того, что за западной экономической моделью стоит будущее, больше не такой прочный». Поэтому требуется переход к более глубокому пониманию прошлого. В его целостности, как результата всего нашего исторического наследия. И это должно быть не просто следствием идеологии «пробуждения», а естественного веления времени, которое позволяет по-другому взглянуть на исторические события.

А пока что имеем на «выходе» историческую память касательно советского опыта, которая не примиряет и объединяет, а разобщает, бередит травмы как из-за прошлого, так и привнесенные в общественное восприятие уже нынешними реалиями. Особенно с учетом того, что последние ассоциируются со смутными временами, тогда как для советских поколений прожитое в СССР видится стабильным и предсказуемым, даже авторитетным, нежели сегодняшние невыразительные обстоятельства.

Дело, конечно, не только в излишней забывчивости или чрезмерном запоминании, избирательной моральной амнезии и опасности того, что американский историк Йосеф Хаим Йерушалми назвал «террором забывания». В качестве примера такого забывания можно привести случай, когда генерал Шарль де Голль внезапно изменил свое мнение и решил, что Франция признает независимость Алжира. Рассказывают, что, протестуя, один из его советников воскликнул: «Но было пролито столько крови!» На что де Голль ответил: «Ничто не сохнет быстрее крови».

Соревнуясь за «право владения» истиной, политики и ученые должны соотносить его с пониманием, чем являлся СССР для многих людей, на который пришлись лучшие годы их жизни. По крайней мере, в том плане, что тогда они были молоды и по-своему счастливы. Бесспорно, советские годы были частью их личной истории, во многом поучительной, и, надо полагать, частью нашей жизни, нашего мировоззрения, нашего исторического и политического опыта. Ибо ничего нельзя вычеркнуть из прошлого, устранить факты и события, которые формировали судьбы и мысли наших отцов и таким образом нас самих. Более того, и сама современная Украина выросла из этой эпохи.

Вообще нужно учитывать, что старшее поколение в бывших советских республиках имеет собственный опыт, а соответственно свои оценки «прошлой жизни». За последние десятилетия, начиная с перестройки в СССР, опубликовано множество воспоминаний, дневников, записок и других автобиографических документов, свидетельствующих о советской эпохе и содержащих ее оценки. В них прежде всего прожитое под влиянием исторических событий, особенно таких, как сталинский террор и война. После падения советской власти во многом они формировали настроения новых поколений, получивших таким образом доступ к повседневному советскому бытию, более того — к собственно истории Советского Союза.

Очевидно, что подобного рода мемуары можно рассматривать и оценивать как поздний продукт интеллектуального и политического раскрепощения их создателей. А заодно и как попытку вписать себя в историю. Профессор кафедры славистики Калифорнийского университета в Беркли И. Паперно — автор книги «Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах. Опыт чтения» — отмечает: «Многие авторы или публикаторы заявляют о своих интенциях: свидетельствовать о своем времени. Проникнутые сознанием исторической значимости своего опыта и ощущением конца, мемуаристы стремятся и отметить, что они пережили, и помянуть погибших, и обвинить, и покаяться, и донести на других. Налицо также и социальный заказ на жизнь замечательных людей, и непреодолимое желание профессионального писателя написать о себе самом, и побуждение ученого превратить собственную жизнь в объект исследования, и жажда рядового человека оставить свой след в печати, все это — в новых условиях, когда люди получили доступ к публичной сфере.

…Такие мемуарно-автобиографические издания стремятся сделать индивидуальную жизнь частью истории (даже недавнее прошлое, вчерашний день игнорируются). Большинство (даже лояльные советские граждане) пишут о катастрофическом опыте — о революции, сталинском терроре, войне, причем те, кто не заметил террора (а есть и такие), помещают катастрофу в контекст Великой Отечественной войны. Главное, что объединяет эти тексты, — это стремление сделать описание частной и, более того, интимной жизни публичными как исторические свидетельства катастрофического советского опыта. В этом смысле я считаю эти тексты феноменом «исторического сознания»… Этот исторический момент — конец советской эпохи».

Жизненных сил у советской страны хватило только на 69 лет. Провозглашенное 30 декабря 1922 г. новое государство «скончалось» по собственной инициативе 25 декабря 1991 г. Почему же так случилось, что против советской власти половина России воевала четыре года, с 1918-го по 1921-й, а через семь десятилетий за нее, но уже в виде СССР, выступала на протяжении трех дней только группка кремлевских деятелей. А «отечества отцы» не бросились тогда спасать большую страну, никто не взывал к борьбе за нее. Почему устройство жизни в позднем Советском Союзе не нашло достаточно защитников, а у нашедшихся защитников не оказалось достаточно воли? Почему крах «старого порядка» большинство мирных советских обывателей пережили если не с энтузиазмом, то с безучастием? Чем же так досадила страна своему народу, как же она к нему относилась, какую политику проводила, что он от нее отвернулся?

Относительно же возражений, что 17 марта 1991 г. на единственном за всю историю СССР всесоюзном референдуме по вопросу его сохранения как обновленной федерации суверенных республик, в которой будут в полной мере обеспечиваться права и свободы человека любой национальности, приняли участие 148,5 млн (79,5%), из них 113,5 млн (78,43%), в том числе в Украине — свыше 22 млн (70,2%), ответили «да», требуется, на наш взгляд, в первую очередь иметь в виду следующее: на него работала вся партийно-государственная машина и весь массив государственных (на тот момент других практически и не существовало) СМИ. Соответственно, иного результата тогда и быть не могло. Равно как и на референдуме 1 декабря 1991 г. относительно провозглашения независимости Украины, когда за его положительный исход выступали единым фронтом республиканские власти, новые общественные деятели и средства массовой информации. В противном случае придется говорить о непоследовательности или внезапном «прозрении» народа.

Представляется, что при исследовании данной проблемы прежде всего максимально нужно избегать политизации исторических знаний, их превращения в аргументы для навязывания «правильных» оценок прошлого массовому сознанию.

Особенно с учетом того, что подобные суждения активно пытаются насаждать политики, заменяя собой профессиональных ученых. Ссылаясь нередко на то, что у историй, написанных ими в ХХ—ХХI ст., оказался недолгий век, что вследствие смены господствующего мировоззрения требуется смена образа прошлого. Теоретически прикормленные Западом исследователи вообще усиленно продвигают новую концепцию отечественной истории, призванную таким образом обеспечивать исторический суверенитет и обособленную историческую политику новых государств.

Как при таком подходе не цитировать великого английского поэта Уистена Хью Одена:

Учебники нам лгали от и до.
В истории, которой мы учились,
гордиться нечем,
вся она, какая есть —
творение убийц, живущих в нас: Благо пребывает вне времен.

(Из сборника стихов «Оглянись, странник», 1936 г.)

Но при всем этом очевидным должно быть то, что государственные образования, как и любая система, по достижении пределов своего развития либо переходят на следующий уровень, либо деградируют, возвращаются на исходные позиции, а затем разрушаются. Иными словами: все общества в истории человечества в какой-то момент терпели крах и погибали, когда не находили надлежащих ответов на происходящие изменения и новые вызовы. Профессор антропологии Р. Блэнтон даже сравнивает общества с хрупкими человеческими структурами, которые могут разрушаться.

«Почему разрушились такие некогда успешные цивилизации, как Китайская империя, Римская империя или Империя Великих Монголов, которая на пике своего могущества охватывала почти весь индийский субконтинент? Практически все цивилизации постигла эта судьба, независимо от их размера и структуры. Некоторые возродились, в то время как другие исчезли навсегда. Когда же начинается конец? И есть ли сигналы, предупреждающие о гибели? Вопрос о шаблонах и причинах, которые привели к коллапсу целых империй, занимает ученых всего мира», — отмечает К. Зеебург. Авторы нового исследования, изучившие 30 досовременных обществ, пишут в Frontiers in Political Science: существуют различные объяснения и причины краха цивилизаций: природные катастрофы, истощение ресурсов, растущее неравенство, нехватка социальной сплоченности и чрезмерно сложные общественные системы. К краху системы может побудить и «моральная несостоятельность высшего руководства». Они же пришли к выводу, что государства с хорошим управлением приходят в упадок более радикально и тяжело, чем авторитарные системы, в которых на смену одному авторитарному деятелю приходит такой же.

Истоки системного кризиса и постепенного разрушения «несущих конструкций» собственно советской системы, предопределившие в конечном счете распад СССР, следует усматривать во всей истории советского государства и в совокупности факторов — идеологии и практики советской власти, личности руководителей, проводимой ими внутренней и внешней политики, в результате которой Запад получил возможность продемонстрировать свое превосходство над советским опытом и наглядно убедить в этом страны Восточного блока.

Понятно, что Запад все делал, чтобы переиграть Советский Союз, но это отнюдь не означает, что им были спланированы дезорганизация и гибель Советского Союза. Равно как и то, что М.  Горбачев при участии Дж. Г. У. Буша, Б. Ельцина, Л. Кравчука и других деятелей является его главным могильщиком. Своими действиями он с «сотоварищами» просто приблизил исторический финиш СССР, повторившего судьбу всех империй. Причем, по историческим меркам, за сравнительно небольшой период своего существования. Когда другие империи угасали длительное время, Советский Союз рухнул, казалось бы, неожиданно. Но закономерно, так как объем и тяжесть проблем, нагроможденных за все годы идеологией и практикой организации государства, общественной и повседневной жизнями, превысили все допустимые критические пределы.

Если придерживаться концепции, согласно которой предпосылки обрушения СССР, в том числе из-за накопившихся до критической массы центробежных тенденций и усталости народов от «советского общежития», формировались на протяжении всех 70 лет (хотя, по сравнению с другими империями и по историческим меркам, он просуществовал сравнительно короткий период, не вместил все присущие им циклы развития и возможные эволюционные пути обновления), а также следовать логике мировой истории, что подобные образования неизбежно распадались, то одновременно следует согласиться с обобщением Ю. Лужкова: «Российская власть, от Николая II до Ельцина включительно, последовательно уничтожала страну или же, что равнозначно, ослабляла ее, дробила, подрывала народные силы, всячески преступно ошибалась и столь же преступно недорабатывала».

Можно сказать и по-другому: в моменты ослабления и упадка империй, а соответственно, новых вызовов перед ними, их дальнейшая судьба в определяющей мере зависела, употребляя современную терминологию, от «человеческого фактора». А если принимать прогнозы и предсказания, что Советский Союз полностью исчерпал себя к концу 1980-х гг., то, наверное, тогдашним лидерам следовало осуществлять «бракоразводный процесс» осознанно, выстраивать его публично и, как минимум, с учетом вклада субъектов федерации в обустройство союзного государства, а не задним числом и на «глазок», под диктовку более сильной стороны — Российской Федерации, объявившей себя правопреемницей СССР.

Ведь еще в 1988—1989 гг. советское руководство столкнулось с нарастанием межнациональных конфликтов большой разрушительной силы, указывающих на все более очевидную угрозу существования СССР. Более того, по утверждениям В. Крючкова, острота этой проблемы отмечалась «уже с конца 70-х годов, но в конце 80-х годов для нас стало совершенно очевидным, что мы сталкиваемся с такой ситуацией, когда на карту ставится жизнь нашего Советского государства.

Причем мы в Советском Союзе эту проблему видели даже, пожалуй, острее, чем на Западе». Последний штрих он подкрепляет следующей информацией: «...в 89-м году мы получали достоверные данные о том, что Соединенные Штаты Америки полагают, что в начале будущего века могут быть серьезные трудности в жизни Советского государства. Что касается Германии, они считали, что это относится к какому-то 2010-му, 2015-му году, то есть они не предполагали такой быстрый распад. А мы это видели, но, к сожалению, события развивались таким образом и подогревались силами снизу и сверху настолько масштабно и глубоко, что мы столкнулись с такой ситуацией в 91-м году, в августе, в частности, которую преодолеть мы не смогли... Есть два фактора, есть два диапазона причин, которые обусловили развал Советского Союза. Одни причины носят внешний характер, другие — внутренний характер. Несмотря на подрывную деятельность западных спецслужб, несмотря на неблагожелательную политику западных стран по отношению к Советскому Союзу, все-таки главными причинами, которые сыграли основополагающую роль, были не внешние факторы, а внутренние факторы. Я думаю, что это очень важно понять для того, чтобы мы могли видеть ситуацию, давать верную оценку и делать основополагающие из этого выводы».

Одновременно не стоит сбрасывать со счетов замечания ученых, в том числе имеющих политический опыт относительно того, что утверждения и выводы о «неизбежности распада СССР» сыграли свою разрушительную роль, а затем использовались в оправдательных целях участниками «беловежского сговора» (Н. Биккенин). Их логика такова: если ориентироваться на подобные пророчества, прогнозы легко могут стать самореализующимися. «Именно уверенность в неизбежном и скором экономическом и политическом крахе, предсказанном светилами научного прогнозирования, — напоминает доктор исторических наук И. Максимычев, — толкало перестроечных и послеперестроечных руководителей на политику, которую потомки откровенно назовут капитулянтской. Для того, чтобы начать хоронить себя, большого ума не надо. Могильщиков вокруг более чем предостаточно — активно помогут!»

Очевидно, что подобные рассуждения можно отнести к той же серии, что и «неизбежность краха капитализма» или «неизбежность торжества коммунизма». «Лозунг о «нереформируемости» общества, по мнению члена-корреспондента РАН Н. Биккенина, тоже сугубо идеологический, под его прикрытием все было разрушено и растащено «до основания».

Ясно одно: для полной реконструкции побудительных мотивов и логики действий тогдашних союзно-республиканских деятелей не достает, возможно, существующих, но все еще не доступных историкам документов и свидетельств. Тем более, что процессы распада намного сложнее для понимания, нежели содержание развития, они первоначально не всегда очевидны, а, следовательно, не поддаются упреждающему анализу и расчету.

Весьма поучительны в этом отношении предупреждения французского мыслителя Марка Блока относительно причинно-следственной связи в истории. Причины, заключал он в работе «Апология истории или ремесло историка», нельзя постулировать — ни в истории, ни в политике, ни в любой другой области. Вместо этого их нужно искать и устанавливать. И во время этих поисков мы не должны допускать ошибку и судить задним числом, считая, будто случившееся было неизбежно. Признавая неизбежность событий, мы забываем о действиях людей, которым пришлось принимать судьбоносные решения под тяжелейшим давлением.

Так вот, из всех факторов (о них говорил А. Амальрик) — «моральная усталость», экономические трудности, нетерпимость правительства к публичным проявлениям недовольства и т. п. — к распаду СССР в немалой мере привел расчет значительной части советской элиты на то, что наилучшей гарантией ее будущего будет разрыв отношений со столицей. Он предположил, что этот процесс начнется среди советских этнических меньшинств, «прежде всего в Прибалтике, на Кавказе и на Украине, затем в Средней Азии и в Поволжье» — и эта последовательность оказалась совершенно верной. Его более общая мысль: во времена серьезного кризиса системные элиты сталкиваются с точкой принятия решения.

Будут ли они цепляться за систему, которая дает им власть, или сочтут себя провидцами, которые осознали, что корабль тонет? Если считается, что режим «теряет контроль над страной и даже связь с действительностью», у ловких лидеров на периферии есть стимул сохранить свое положение, просто игнорируя указания вышестоящих. В такой шаткий момент, писал Амальрик, достаточно будет одного сильного поражения — забастовки или вооруженного столкновения, чтобы режим пал.

Если для проведения необходимых реформ и выживания Советскому Союзу не хватило гибкости, то она с лихвой обнаружилась у республиканских политиков. Как объясняет А. Ципко, логично, что первыми из СССР ушли прибалтийские республики, которые сохранили опыт государственной независимости. К тому же народы-католики, народы-протестанты всегда были чужими православной России, да и они были из другого мира — из Европы. Тяжелее порывали с Союзом народы Средней Азии, поскольку приобрели свою государственность только при советской власти. И совсем драматический характер носил уход славянских народов — украинцев и белорусов, близких русским и по вере, и по языку, которые прожили в одном государстве несколько столетий.

Республиканские деятели решили, что целым можно пожертвовать, чтобы получить свою часть власти. В результате получили раздробленный суверенитет новых вельмож и своих подданных. Из СССР образовались 15 независимых стран, новое квазисодружество, в котором лидерство перешло к России, прибалтийские республики пробились в ЕС, в Средней Азии и некоторых других республиках «возникла обновленная версия прежней системы, где ритуалы советского образца сочетаются с местным деспотизмом». Остальные зависли между демократией и авторитаризмом.

В целом, как потрясающе точно подметил в 1993 г. диссидент и писатель В. Буковский, «демократия, как правило, для них (большинства руководителей постсоветских республик. — Авт.) означает не что иное, как хорошо контролируемую социалистическую «демократию», в то время как рыночная экономика означает для них в лучшем случае не что иное, как коррупцию. Поэтому в лучшем случае от них можно ожидать преследования любой частной инициативы или в худшем — оправдания своей собственной коррупции нуждами рыночной экономики. Короче говоря, если эти люди и способны что-либо создать, то, скорее всего, новую мафию на месте старой. Новую политическую систему, которую за неимением специального термина, я бы назвал клептократией, — ну, как в слове клептомания». Не менее мрачную картину нарисовал французский русист, социолог и историк А. Берелович: «Все это породило подъем коррупции, преобладания персональной верности и личных связей над общественными, зародившуюся среди большей части чиновников тенденцию считать их службу в госаппарате в большей степени как «нагрузку». Из которой можно извлечь выгоду, а не как работу на благо населения. Вместо «прозрачности», которую продвигала «гласность»... — целая теневая иерархия постепенно сформировалась там, где доступ к редким благам и услугам (это создавало возможность для их обмена на другие блага) был так же важен, как и сама должность».

Когда вся многоэтажная конструкция управления советским государством, изъеденная ржавчиной, рухнула и развалилась на куски, которые, ковыляя, начали существовать своей жизнью, произошла и переоценка ценностей бывших «подчиненных», ставших независимыми субъектами международных отношений. Сбросив сковывающие их цепи, они почувствовали себя хозяевами положения. Вспомнились старые обиды, появились разного рода претензии к соседям и бывшим партнерам по социалистическому блоку. Это вылилось к 2010 году в шесть крупных войн, 20 военных столкновений и более 100 невооруженных конфликтов на межэтнической и межконфессиональной почве.

Они были своеобразной предтечей к масштабным конфликтам, которые характеризуются как войны между Россией и Грузией, Россией и Украиной, Азербайджаном и Арменией.

Горбачевское правление, которое писатель Э. Лимонов назвал «покаянием по Достоевскому», всего лишь ускорило выход на такой финал. «И тут бы, — идя за мыслями А. Солженицына, — утешиться нам толстовским убеждением, что не генералы ведут войска, не капитаны ведут корабли и роты, не президенты и лидеры правят государствами и партиями, да слишком много раз доказывал нам ХХ век, что именно они».

Следуя такой логике, Ю. Пивоваров приходит к выводу, что столкновение Ленина и Сталина в 1922 г. оказало убийственное влияние на судьбу СССР. Поскольку в соперничестве «союзного» и «автономистского» проектов организации новой государственности учитель дожал своего ученика. А коль так, то для него очевидным является вывод: в 1991 г., когда Советский Союз развалился, «Сталин должен был отмстить Ленину за содеянное. Это ведь Ильич заложил бомбу с часовым механизмом под здание Отечества трудящихся всего мира. Этот, как сказали бы сегодняшние политологи, «case» является предупреждением нынешним политикам. Нельзя в уставы государств закладывать декларативные и не работающие сегодня и завтра механизмы. Вдруг они запустятся послезавтра».

Что ж, ограничимся относительно таких выводов замечаниями Дж. Оруэлла о том, что мы все склонны верить в утверждения, о которых знаем, что они являются ложными. И когда наша неправота всплывает на свет, мы склонны перекручивать, искажать уже состоявшиеся события таким образом, чтобы показать, что мы все-таки были правы. Тем более, что Оруэлл, знавший человеческую природу как никто, указывал при этом: в интеллектуальных спорах такой процесс можно продолжать до бесконечности. Единственным ограничителем является тот факт, что в жизни рано или поздно ложное убеждение сталкивается с реальностью. К этому, в частности, остается только добавить: реальностями в отношении истории и судьбы СССР, распад которого привел к глобальным геополитическим изменениям. И оценка данного исторического события будет меняться в зависимости от процессов, происходящих в мире, — от рационального оптимизма и веры в реформы 1980-х гг. до пессимизма в связи с антилиберальными тенденциями, набирающими силы в последнее десятилетие ХХI века.

Анализируя 30-летний период демонтажа коммунизма, чтобы извлечь уроки для постсоветского и общеевропейского будущего, ученые видят, что оно обещает быть беспокойным. Некоторые же вообще пророчат закат европейской цивилизации. Но очевидным и важным является одно — необходимость объединить и активизировать имеющиеся интеллектуальные возможности для осмысления и понимания вызовов, которые появились и будут возникать в ХХI в. в связи с изменением в 1990-х гг. геополитической карты мира.


Владимир ЛИТВИН, академик НАН Украины.